В голове у нее, видимо, бродили совсем другие мысли, потому что, помолчав с минуту и быстро взглянув на него исподлобья, она сказала:
— В нашем поселке много хороших девчат. Есть и кроме Марины. Очень хорошие девчата.
Илюшечкин покивал головой:
— Я не сомневаюсь. Конечно есть.
— Тут до вас тоже приходил один солдат. Спрашивал.
— Марину?!
— Ну.
Замигала зеленая лампочка на коммутаторе. Телефонистка подняла трубку, показала глазами Илюшечкину на кабину. В городе не обманули, дали линию быстро.
— Але, — кричал он в микрофон, слыша далекий, приглушенный голос матери. — Мама, это я. Я тебя хорошо слышу. У меня порядок. Нет, не мерзну. Да не беспокойся ты, в самом деле. Гуляю сейчас. Да, в увольнении. Куда? Да тут, в поселке. В клуб собираюсь, может, еще куда. Как отец? К тете Маше ушел? Ладно. Никаких мне гостинцев не надо. Носки пришлете? Ладно. Ладно, говорю… Привет передавай всем! Пока…
Щелкнуло. Илюшечкин подержал некоторое время трубку около уха, как бы ожидая, не возникнет ли в ней снова голос матери. В трубке попискивало, слышались какие-то шорохи, доносились обрывки чьих-то далеких разговоров. Потом снова щелкнуло — и наступила полная тишина.
Илюшечкин вышел из кабины, поблагодарил.
Когда он уже был в дверях, телефонистка сказала:
— В клубе сегодня кино. Итальянское…
— А как название?
— Не помню. Говорят, интересное. А после танцы.
До кино и до танцев у него была уйма времени. Он не знал, куда это время потратить. Посмотрел вправо-влево и двинулся без всякой цели по улице поселка. На углу остановился, прикинул кое-что в уме и рассеянной походкой побрел в чайную.
Он понимал, что в чайной знакомых не увидит. Так уж складывалось у него: служит здесь с весны, а знакомых не завел. С утра до вечера в городке. В первое время бывал в увольнении раза два-три, а дальше — зажали. Винить некого. Вместо увольнительных наряды посыпались…
В чайной народу было мало — человек шесть.
Но это как раз и понравилось Илюшечкину. Уютно, тепло. Играла «Ригонда». На столиках бумажные салфеточки в стаканчиках, цветастая портьера над дверьми. За буфетом, уставленным бутылками и консервными банками, буфетчица в белом фартуке.
Илюшечкин, раздевшись, заказал яичницу, шпроты и две бутылки пива. Уселся за столиком около окна, чтобы хорошо видеть улицу, солнце как раз сюда светило, налил в стакан пива и, вооружившись вилкой, стал закусывать.
Хорошо, черт возьми, сидеть за столиком, потягивать пиво и глядеть в окно! Какой-то старый-престарый вальс крутит «Ригонда», под вальс этот не танцевать, а именно сидеть хочется. Илюшечкин усмехнулся: «С кем же это, интересно, Марина уехала?» Марина, телефонистка, ему нравилась. Он стал перебирать знакомых сержантов, но вдруг вспомнил, что демобилизованные уезжали в мае — июне, а он тогда только что прибыл в полк и никого не знал. Может, этот сержант с июня месяца жил тут, в поселке, а теперь уехал к себе домой и Марину увез. Разные варианты выстраивались в голове Илюшечкина в связи с женитьбой сержанта на Марине. Илюшечкин и сам не мог бы сказать, почему это занимало его сейчас. Увез — ну и что! Пусть будут счастливы! Видно, Марина ему здорово приглянулась тогда. Наверно, этим объясняются его мысли.
Вальс на «Ригонде» замедлил темп, трубы протяжно спели последние ноты. Но буфетчица была начеку, тотчас же подошла, перевернула пластинку. Сильный, с хрипотцой голос (может, пластинка старая) завел песню про рушничок. Илюшечкин наполнил стакан и выпил залпом.
— И в дорогу меня… Ты в дорогу меня провожала… — пел баритон под аккомпанемент скрипок.
Илюшечкин уставился в окно. Подкатывала к сердцу какая-то волна, щемила, увлекая в неизвестную, незнакомую даль. Однако без горечи, без раздражающего недовольства.
В сущности, в чем заключается радость жизни? Пришел в чайную, сидит за столиком, глядит в окно?.. Нет, нет. Радость не в этом. Это как следствие, как результат. Радость заключается в том, что все у него хорошо — и в службе, и в остальном. Лейтенант разрешил увольнение, даже не спросив, куда он собирается пойти и зачем. Надо — значит, надо! Мировой парень, не теребил… Уважение — отличная штука. Вон буфетчица посмотрела в его сторону, и во взгляде ее тоже уважение: зашел солдат в чайную закусить, музыку послушать.
Уж не для него ли она поставила эту пластинку: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди…» Илюшечкину хотелось бы подтянуть, знакомая песня, хорошая, однако он не решился, понимал — не место. И продолжал с тем же добродушно-серьезным выражением на лице ковырять вилкой в тарелке и любоваться в окно улицей, наслаждаясь окружающим теплом и собственным спокойствием.