Не думал Илюшечкин, что ровно через полчаса ему придется идти той же дорогой обратно в поселок.
Достиг контрольно-пропускного пункта — и обратно. Да еще не простым шагом, а марафонским, с частыми рывками, как во время атаки. И в пути то и дело подгонял себя окриком: давай, давай, Илюшечкин, жми, торопись!
Еще бы не торопиться — такую штуку отмочил Саватеев. В самовольную отлучку ушел. На контрольно-пропускном пункте знакомый солдат сказал об этом. Илюшечкину тогда сразу стало понятно, почему Саватеев просил никому не говорить о себе. Вот ведь какая история.
В чайной, однако, Саватеева не оказалось. Илюшечкин расспросил буфетчицу, обрисовал ситуацию. Та не сразу откликнулась. «Какой солдат? Что? Почему?» Только когда Илюшечкин, придав лицу свирепое выражение, упомянул про трибунал, заохала: «У Соньки он гостит! Второй дом по соседней улице».
Илюшечкин пулей вылетел из чайной — и на соседнюю улицу.
Вот он, дом, — крыльцо с резным карнизом, окошки, затянутые белым тюлем. На крыльце Илюшечкин постучал ногами, пошаркал, обтирая налипший снег. Саватеев, наверно, в окно увидал его, вышел: в одной рубашке без галстука, по-домашнему, руки в брюки, лицо лоснится.
— Ты что! В самоволке?! Тебя же ищут! — сказал, едва отдышавшись, Илюшечкин.
— Кто ищет? — спокойно спросил Саватеев и сплюнул через перила в снег.
— В роте ищут. Понял? Давай собирайся быстрее.
— Ты погоди! — Саватеев поморщился. — Брось пороть панику. Подожди…
— Да некогда ждать.
Илюшечкин рассказал про то, что услышал на контрольно-пропускном пункте от знакомого солдата. Кажется, обстановка была не из веселых. Но для Саватеева все было трын-трава.
— Ладно, ладно. Не пугай. Ты лучше зайди в дом… Посмотри, какие девки!
— Да ты что?! Или спятил?
— Ничего не спятил, старик. Лучшему взводу — и нельзя, понимаешь, отдохнуть? Как вкалывать, так мы первые! А погулять! — Саватеев вдруг широко и спокойно улыбнулся. — Да не бойся ты, старик! Чего ты дрожишь! Ничего не будет. Давай зайди на минутку!
Он вел себя так, будто ничего страшного не произошло. Подумаешь, самоволка! Илюшечкин даже глазам не верил: не спится ли ему все это? Ведь преступление совершил человек — и такое спокойствие. Уж не пьян ли Саватеев в дым, что не соображает!
И тогда Илюшечкин решился на крайнюю меру.
— Вот что, — лицо у него сделалось белое как мел, — одевайся — и пойдем! Через минуту чтобы был готов!
— Да брось ты!
— Я тебе говорю: собирайся, не теряй времени, иначе худо будет.
— Чего будет?
— Ничего. Иди и одевайся.
Саватеев все же, видимо, решил послушаться. Черт его знает, что выкинет этот малахольный. Можно и загреметь на втором году службы. Стиснув зубы, он двинулся к дверям. Минута, конечно, прошла не одна, а целых пять или даже больше. Наконец вышел из дверей. Не сказав ни слова, шагнул в проулок, злой, отчужденный. Потом вдруг остановился, хмуро поглядел на Илюшечкина, проговорил медленно:
— Ты шлепай, прямиком на КПП. Только запомни: меня ты не видел, а я тебя не видел. Я в обход подамся.
Не удалось Илюшечкину по-настоящему оценить маневр и сообразительность Саватеева: с тыла хотел проникнуть Саватеев в военный городок. Мимо контрольно-пропускного пункта. Очень хороший был маршрут. Проторенный. Доберется до казармы, а там наврет что-нибудь. Кто видал, кто знал? Не пойманный… Так могло быть, на это рассчитывал Саватеев. Но произошла осечка.
По проулку навстречу им шагал лейтенант Колотов. Он улыбался, у него было прекрасное, по всем статьям, настроение.
Капли пота выступили на лбу у Илюшечкина: он представил, как изменится лицо лейтенанта, когда тот узнает про самоволку.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Богачев ехал поездом. Можно бы и самолетом, но из-за жены: Вера не переносила высоту.
Поездом, однако, тоже было неплохо. Единственный спутник в купе, черный, как негр, верхолаз-монтажник, возвращавшийся с юга, пропадал часами в соседнем вагоне, где ему подвернулась веселая компания.
Глядя на этого верхолаза, Вера сетовала: едут из отпуска, а по виду не скажешь — не загорели. Муж, правда, не соглашался с ней, потому что не в одном загаре дело. Действительно, румяное лицо Веры было лучшим тому доказательством.
Они три года подряд проводили отпуск на юге: у Игоря врачи находили рыхлость гланд, требовались морские купания. На этот раз Богачев настоял на своем. Потянуло съездить на родину, повидать родителей, тем более что с гландами у Игоря было в порядке.