Так, откровенно, не таясь и ничего не придумывая, Клюев и сказал генералу. И был отпущен. Хотя кандидатура его еще не была снята с обсуждения, хотя все могло повернуться в другую сторону, однако Клюев чувствовал: генерал его понял. Понял и, кажется, проникся его ощущениями.
Замполит Зеленцов вошел в кабинет, посмотрел на часы.
— Времечко-то бежит.
Он присел на стул, держа в руках какую-то бумажку.
— Ну что, Николаи Матвеич? Что нового?
— Вот на парткоме решили Костина послушать. О работе с молодыми офицерами. Ты не против?
— Обеими руками голосую, — сказал Клюев. — Очень вовремя. — И быстро посмотрел в глаза Зеленцову. — А может, у тебя сигнал есть?
— Сигнала нет, — ответил Зеленцов. — Только думаю, надо, пора. Тем более что поговорить есть о чем. Да и момент боязно прозевать. Упустишь — что потом? Нам-то в текучке незаметно. Все вроде идет как полагается. Порядок, показатели и прочее… А у молодого офицера обостренное восприятие. Да если еще характер гордый или самолюбивый… Тут пока дров не наломает, ничего не узнаешь.
— Да, это верно, — сказал Клюев и нахмурился. — Молодость…
И этого вздоха, и ушедшего на мгновение в себя взгляда Зеленцову было достаточно, чтобы понять, о чем подумал сейчас командир полка. Замполит помолчал немного, потом спросил тихо:
— От сына ничего нет?
— Ничего, — покачал головой Клюев.
— Может, переехал куда, — сказал Зеленцов. — Ты же сам понимаешь, что вопросы передислокации…
— Да, я понимаю, — Клюев шумно встряхнулся. — Кроме того, Андрюха вообще не очень аккуратный. Я то что! Вот мать нервничает.
— Вот за это ему надо выговор сделать. Пропесочить как следует… А Марью Степановну успокой. Обстановка международная, мол, сейчас нормальная, то да се…
— Насчет международной обстановки ее просвещать не надо. Сама кого хочешь просветит! А как Андрей уехал туда, так прямо следит за газетами. Все просматривает, все подмечает. Тут позавчера мне говорит: опять войска НАТО проводят маневры. И со всеми подробностями, понимаешь, выкладывает: сколько танков участвует, сколько самолетов, какое вооружение у мотострелков и десантников… Что ты! Я уж молчу… Карту возьмет и по карте все пункты отметит, где вся эта натовская военная машина крутится. Так-то, брат. А ты говоришь: успокой…
— Да, действительно, — вздохнул Зеленцов. — Только волновать себя понапрасну ни к чему. Первый год, что ли, мы наблюдаем эту шумиху на Западе? Не первый. И хвалиться перед нами разными бронированными штучками глупо. Они у нас тоже есть. Еще почище есть. Уж кому-кому, а Марье Степановне это хорошо известно.
— Да ведь она мать, — сказал Клюев глухо и достал из ящика сигареты, закурил. — У матери сердце действует больше, нежели ум. К тому же не забывай — собственный опыт. Сама войну пережила. Повидала…
Клюев встал и прошелся по комнате. Остановился у окна.
На плацу перед штабом строился караул. Солдаты стояли в две шеренги, две короткие линии, — не шелохнется ни один. Чернели в руках автоматы.
А вон и майор Костин — гибкий, прямой, строго подобранный. Он направлялся к выстроенному для инструктажа караулу. Отсюда, сверху, не видно лица Костина, только чувствуется по походке, по еле заметному движению плеч — торжественность момента охватила и его.
«Здравия желаем, товарищ майор!» — донеслось глухо через окно.
Клюев опять вздохнул, посмотрел, как идет вдоль строя Костин, и вернулся к столу.
— Да, им не терпится побряцать оружием, — сказал Зеленцов, продолжая разговор о маневрах натовских войск. — Никак не живется без этого.
Клюев откинулся на спинку стула, посмотрел с улыбкой в лицо Зеленцову.
— Ну вот, теперь ты будешь меня просвещать, — сказал он.
— Просвещать не буду, — вдруг разгорячился Зеленцов и встал, заходил туда-сюда по кабинету. — Только я отлично понимаю Марью Степановну. Пережила. На себе перенесла все, — прибавил он после мгновенной паузы. — Подумать только: двадцать миллионов жизней унесла война! Двадцать миллионов!
Было что-то трогательное в той настойчивости, с какой Зеленцов повторял это. Как будто перед ним сидел не полковник, хлебнувший войны по самую завязку, а безусый несознательный мальчишка. Конечно, Зеленцов и сам испытал немало, хотя войну встретил в десятилетнем возрасте. Из пионерского лагеря, расположенного в шестидесяти километрах от Минска, он вместе с другими ребятами был эвакуирован на восток. На трех разбитых, расхристанных полуторках они, мальчишки и девчонки, двигались в тыл. Они воочию видели на тех дорогах, что такое фашисты. Потом был детский дом на Волге, были бесконечные и не давшие результатов поиски родителей и родственников, оставшихся в Минске, когда началась война. После средней школы он пошел в военное училище, и с тех пор началась его служба в армии. Солдаты, считавшие замполита спокойным, уравновешенным человеком, никогда бы не подумали, что у него за плечами такой тяжкий опыт жизни. Клюев об этом знал и еще больше, еще сильнее уважал своего заместителя.