Гусев передохнул, откашлялся.
— Ладно. Подал лейтенант бумажки. Ждет, сколько положено, чтобы эту бумагу оформили. Тот сержант, можно сказать, на чемодане сидит. В дорогу собрался. Даже домой успел написать: ждите в ближайшее время. И вдруг вызывают лейтенанта в штаб и показывают отказ. Причины не знаю, то ли вообще было запрещение с отпусками, то ли посчитали, что маловато послужил сержант. Но лейтенант Жернаков горячится: «Я, дескать, обещал! Мне дальше веры не будет!» А ему в ответ: не обещай. Нет у тебя таких прав, чтобы обещать. Ходатайствовать можешь, а обещать не имеешь права. Вот так.
Гусев вздохнул тяжело, чмокнул губами, как бы демонстрируя, в какую неприглядную ситуацию попал командир взвода.
— И вот тогда, — продолжал он, понизив голос, — лейтенант Жернаков отказался от своего личного отпуска. Ему очередной отпуск полагался, путевка на юг была, а он отказался. Раз сержанту, говорит, нельзя, то и мне не надо. Во как! Так и не поехал. Вместе с тем сержантом оставался во взводе.
За поляной кустиками бежали по серому взгорку молодые березки — белые стволы их отсвечивали в тусклом осеннем свете. За березняком занимался взвод Жернакова, оттуда доносились протяжные команды.
— А может действительно были запрещены отпуска!
Гусев поглядел на Колотова, пожал плечами: ему, дескать, ничего не известно, никаких подробностей не знает.
Колотов больше не спрашивал. История явно смахивала на байку. Про некоторых солдат и командиров много всяких баек ходит. Однако надо признать, что такая байка — верное свидетельство популярности. Значит, Жернаков популярен.
В березняке сухо похрустывал под ногами смерзшийся лист. Колотов чуть замедлил шаг, любуясь белизной стволов, и поинтересовался: посажена рощица или сама выросла?
— Сама, сама, — ответил Гусев. — У нас на севере таких много. Бывало, идешь по лесу, вдруг навстречу березы, целая стая… Или ель попадется компанией. Грибов, наверно, тут…
За рощицей, на пологом склоне, чернели справа и слева свежевырытые окопы. Кто-то из солдат, видно, сказал Жернакову о гостях, он повернулся и пошел Колотову навстречу.
О том, чтобы побывать на занятиях, Колотов договорился с Жернаковым еще вчера вечером. Они поздоровались.
— Ничего, ничего, какая помеха. Задание дал, людей распределил, пусть действуют. — При слове «действуют» Жернаков посмотрел на сержанта Гусева. Тот сразу вытянулся и спросил разрешения пройти во взвод.
— Чего ты на меня уставился? — сказал Жернаков. — Ты своего командира спрашивай.
— Идите, Гусев, — разрешил Колотов и вдруг подумал, что ничего, видимо, не даст ему это посещение.
Они постояли немного, потом пошли не спеша по обочине холма. Жернаков шагал рядом, но поглядывал все время по сторонам, словно там было что-то интересное. Колотов никак не мог рассмотреть выражение его лица, видел лишь крепкую шею, обтянутую отглаженным воротником гимнастерки, да чуть горбоносый усатый профиль. Колотов думал, с чего начать разговор, — уж больно был неприступен Жернаков. А потом решил: не будет начинать. Просто поприсутствует немного и уйдет.
Солдаты отрабатывали броски в окоп «противника». Колотов заметил в руках у сержантов секундомеры. Голоса их разносились гулко по взгорку. «Вперед!», «Быстрей!», «Еще быстрей!». Солдаты действовали ритмично, ловко, раз за разом повторяя один и тот же прием. На шее у Жернакова тоже висел секундомер, он иногда сжимал его в ладонях, пристально глядел в сторону атакующих солдат.
— Гребенюк! — крикнул он. — Подойдите сюда!
Сержант Гребенюк бегом спустился с горушки, не доходя пяти шагов, перешел на строевой — ладный, подтянутый, будто литой, — доложил командиру о прибытии. Колотов залюбовался сержантом: строевая подготовка во взводе на высоте — это ясно.
— Гребенюк, — сказал Жернаков, оглядывая его холодным взглядом, — пять минут покурить, потом броски из окопа. Идите.
Сержант повторил приказ командира, четкий поворот, взмах руки, размашистый шаг — и снова бегом на горушку. Колотов с улыбкой посмотрел ему вслед.