Марья Степановна сидела напротив. Абажур лампы скрадывал ее лицо, но все равно было видно, как она осунулась и побледнела за последние дни.
— Это кто пишет?
— Студенты Московского авиационного института. Они прочитали в газете…
— Ладно. Читай дальше.
— А может, на сегодня хватит, Маша?
— Нет, нет. Читай.
Марья Степановна накинула на плечи платок. Потом опять вернулась к столу.
За эти дни она состарилась на десять лет. Седина, которая раньше была едва заметна, теперь выступала широкими прядями. Под глазами лежали темные круги, как у человека, перенесшего тяжкую болезнь.
Клюев, в клетчатой теплой рубашке, сидел, склонив голову. Его за эти дни тоже перевернуло.
— Паша, ты бы отдохнул.
— Ничего. Я чувствую себя ничего.
— Как же ничего! — махнула она рукой. — Посмотри на себя.
Часы в соседней комнате пробили восемь ударов. Клюев пошарил рукой по столу, перекладывая письма. Взял какой-то листок, потом положил обратно.
— Почитай мне еще раз Андрюшино письмо, — сказала она, машинально перебирая пальцами пуговицы на кофте.
— Маша!
— Я хочу. Почитай.
Письмо от Андрея пришло недавно, уже после его гибели. Как странно: человека уже нет, а в письме он еще живой.
Несколько минут Клюев сидел неподвижно, держа в руках листок. Потом подвинул лампу и стал читать.
«Дорогие мои предки, мама и папа!»
Строки вдруг поплыли у Клюева перед глазами, сместились, запрыгали в странном хороводе. Как трудно, как больно думать, что сын ушел из жизни. Что его больше нет. Дурашливое слово «предки» вдруг заставило увидеть его улыбку, в которой светилось всегда столько радости, и озорства, и любви. Тяжело сдавило грудь. Он положил листок на стол, но, увидев рядом бледное лицо жены, снова стал читать.
«Вы меня, конечно, кроете на все лады. Правильно делаете, дорогие мои. Только так и нужно со мной разговаривать. И я заранее принимаю все ваши упреки: шляпа я, пентюх. Не мог сообразить перед командировкой насчет письмеца. Посадить меня надо на гауптвахту суток на десять…
Не сердитесь — исправлюсь. Хотите, возьму торжественное обязательство: исправиться к Новому году?
Все это треп, конечно. Я ведь, папа, нахожусь в тех местах, где вы воевали. Недавно ходил с ребятами из эскадрильи в город, где были и вы в своей молодости, а меня вообще тогда на свете не было. Тут теперь никакого намека на то, что происходило тридцать лет назад. Только памятник с братской могилой. Целое братское кладбище. А на берегу реки пенсионеры сидят с удочками. В саду на столиках кружки с пивом; музыка играет. Детишки бегают. Никакого намека, что было когда-то. Только братское кладбище. Сколько я повидал их тут!
У меня все отлично, я прошу тебя, мама, не волноваться, если письмо немного задерживается. Я совершенно здоров и очень доволен службой. Если бы ты знала, мама, как приходится иногда высоко летать. Я бы мог с такой высоты увидеть наш дом. Считайте, что я увидел вас обоих. У мамы, как всегда, озабоченное лицо. Она все думает, думает. Мама, очень прошу: перестань думать.
Письмо заканчиваю. Зовут играть в шахматы. Пойду. Очень серьезная партия предстоит, не смейтесь. Обоих крепко целую. Салют, предки!
Клюев закончил читать и долго молчал. Листы лежали на столе.
Внезапно он поднялся и подошел к жене.
— Маша! Не плачь. Нельзя так.
— Какое несчастье! Какое несчастье! — Она закрыла лицо руками. — Почему такое несчастье?!
— Наш сын иначе не мог. — Клюев посмотрел в угол комнаты, где на столике стоял портрет юноши. — Он не мог, чтобы пострадали люди… Не надо, Маша. Успокойся.
— Я сейчас. Ничего. Это пройдет. Ничего…
Она торопливо встала и пошла к окну и там, прислонившись к стеклу заплаканным лицом, долго смотрела в темноту наступающей ночи.
В соседней комнате зазвонил телефон.
— Слушаю, — сказал Клюев, откашлявшись. — Слушаю, Николай Матвеевич. Да нет, сидим с Машей, пьем чай. Спасибо, Николай. Нет, нет, спасибо, дорогой. В другой раз как-нибудь…