До войны отец кочегарил на поезде. Ездил из Москвы в Ленинград и обратно. Работа пыльная, но зато молчаливая — бросай себе в топку уголь, посматривай, чтобы пар в котле держался на уровне.
В конце сорок первого, когда немец рвался к Ленинграду, отец с эшелоном боеприпасов попал под сильную бомбежку. Эшелон удалось спасти, но пути им ни вперед, ни назад не было — попали в окружение. И погибли бы, возможно, если бы не партизаны, которые разгрузили состав и увезли боеприпасы в лес.
Про этот случай с эшелоном отец рассказывал. У него от того времени осталась память: к ненастью голова начинает сильно кружиться — от контузии.
А вообще отец не любитель вспоминать про войну. Ордена есть и медали, а станешь спрашивать, как да что, клещами каждое слово приходится вытаскивать. Тут мать права, действительно тихий человек. Про других еще может рассказать, и то, пока добьешься сути, все нервы измотаешь. Одно лишь слово было у него, если требовалось кого-то похвалить или особо выделить. Отец в таких случаях говорил: «Он же коммунист». Отец считал, что это слово объясняет все.
По низким крышам машинного парка ходила осенняя изморось, фонарь, окутанный ею, светил в стороне, будто вглядывался в посерьезневшее лицо Саруханова.
Представлялось ему, когда пришел на службу: два года — вечность. А вот и нет их, к концу его служба подходит…
А что впереди?
И Саруханов ходил, думал. «Жалко мне будет, Саруханов, расставаться с тобой». А ему разве не жалко? Вложить столько труда, свыкнуться с людьми, полюбить их — и вдруг оставить! Нет, он не готов к этому.
Вдали, там, где был штаб, резко взревел мотор. А на главной улице кто-то лихо отсчитывал: «Раз-два, левой! раз-два, левой!»
Саруханов сделал еще круг, потом направился к столовой.
Темная глыба неба нависала сверху. Но вокруг — из окон казарменных зданий, из клуба, со стороны штаба — лился яркий электрический свет. И свет этот веселил Саруханова.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
— Давно собирался к тебе, — сказал Варганов, сняв шинель и вытирая ноги. — Да все некогда. Все разные дела. А тут, думаю, нет. Сегодня обязательно зайду. Не помешал?
Колотов с удовольствием оглядел посетителя.
— Да что ты! Очень хорошо, что зашел… Ты даже не представляешь…
Он пропустил гостя вперед. Освободил быстро стул, заваленный одеждой, сдвинул на столе книги, чтобы не мешали.
— У меня тут не прибрано. Извини.
— Вот еще телячьи нежности, — сказал Варганов, глядя Колотову прямо в глаза. — Что поделываешь? Скучаешь, наверно?
В ответ Колотов пожал плечами. Он действительно сегодня заскучал. Вспомнился вдруг дом, училище, где в воскресные дни было всегда весело. Люська припомнилась. Как ли странно, свидания с ней уже не представлялись ему в столь мрачном свете, как несколько недель назад. Было только жалко чего-то — и все.
— Скучать не надо, — тоном учителя произнес Варганов и вздохнул. — А в общем, все понятно, все естественно.
Он прошелся по комнате вокруг стола, остановился перед стопкой книг, полистал в руках одну, другую. Колотов видел, как сдвинулись над переносьем его брови, и сразу Варганов как бы постарел лет на пять.
— Неужели с собой привез? — спросил Варганов, показывая на книги.
— Часть с собой, часть почтой прислали.
Варганов снова заходил по комнате, заглянул в окно. Снова вернулся к столу, где лежали книги.
— Положим, Лермонтова ты мог бы и не везти. В библиотеке есть. И Толстой есть.
— Знаю, — сказал Колотов. — Но я люблю, чтобы они были рядом. В училище в тумбочке лежали. Привык.
— А из современных кого читаешь?
— Бондарева, Твардовского…
— Большой поэт — Твардовский. Кстати, насчет скуки у него есть строки:
— Это откуда? «За далью — даль»?
— Точно.
Как легко разговаривать с Варгановым. Будто давно знают друг друга. Бывают же такие люди, с которыми словно воздуха прибавляется в комнате.
— Уехал Богачев? — спросил Колотов.
— Уехал. Вчера вечером, — сказал Варганов, присаживаясь на стул. — Беспокойный человек: десяток всяких инструкций оставил.
— Не надеется, что ли?
— Почему не надеется? — рассмеялся Варганов. — По-твоему, если инструктирует, значит, не надеется?! Дело так требует. Как-никак я все-таки замполит, да к тому же был оторван три месяца от роты. Нет, он в порядке помощи… — Варганов еще раз посмотрел внимательно Колотову в лицо, как бы ожидая, что он скажет.