Николь поднялась с пола, когда я кричала очередную порцию унизительных слов самой себе, приблизилась и попыталась оттащить.
— Ладно-ладно, перестань. Всё пройдёт. На ошибках учатся Эля. Поверь мне, боль уляжется…
— Ничего, ничего уже не уляжется, мне так больно, так неприятно. Он мне не поверил. Я всю жизнь со всеми была честна. Я никогда не лгала. Я презираю ложь, себя и… его. Он сделал меня такой, — поддалась я рукам подруги и упала на пол снова. Силы покинули меня, я превратилась в желе. Даже говорить стало трудно. Я замолчала и прикрыла глаза.
Одинокая и чистая слеза скатилась по щеке. Мы сидели на полу, руки все в крови, одежда тоже, лица бледные. Нас настигла поглощающая тишина. И не важно, что за пределами туалета жизнь била ключом, стоял шум и гам как в обычной школе на перемене, но нас с Никой окружал вакуум. Она гладила меня по голове как маленькое дитя, и приговаривала успокаивающие слова. Молила меня просто пережить, и не думать много. А думать сейчас и сил не было, осталась одна пустота.
Дверь распахнулась, и я подняла глаза. Не знаю, чего ждала, наверное, раскаявшегося Яна, искавшего меня, а получила растерянные голубые глаза Дарьи Александровны.
— Боже, Эля, что случилось? — подошла она к нам, и хотела было прикоснуться, но передумала, — я позову помощь.
— Вызовите мне патологоанатома, пусть вскроет, всё равно уже не будет так больно, — ворчливо прохрипела я.
— Извините Дарья Александровна, у неё сейчас ужасное состояние, — была милой Николь.
Учительница улыбнулась краем губ, и ушла минуты на две. А вернулась вместе с физруком и медсестрой.
— Ё-моё, — поразился физрук, — тут, что поросёнка резали?
— Степан Леонидович придержите свои шуточки при себе, — посоветовала ему строго Дарья, — помогите поднять девочку.
— Да помогу, что уж там, — осмотрелся он, и раздумывал, как лучше подцепить меня на руки.
Николь помогла встать учительница и повела вон, а следом осмотрев мои руки, медсестра позволила физруку поднять меня.
Прозвенел звонок, ребята стали расходиться. Пока коридоры пустели, медсестра сделала мне временные повязки, чтобы кровь так резво не покидали моё тело.
— Позовите Лидочку Сергеевну, пусть приберёт, — потребовала она, и вышла.
Физрук присел на корточки и горестно вздохнул.
— И как же так Короткова?
Я устало пожала плечами.
— Айда сюда, — он, примостившись, ловко подхватил меня на руки и понёс к медкабинету.
Проходя мимо входа, я поймала глазами Генералова шедшего вместе со Львом. Стоило ему увидеть меня и моё плачевное состояние, как Ян сорвался с места и побежал за нами.
— Подождите, Эля, — звал он, но физрук останавливаться был не намерен. Ему точно не хотелось держать на руках шестьдесят килограмм дольше нужного.
Я отвернулась от него, и когда мы оказались в медпункте, прямо перед носом Генералова захлопнули дверь.
Сколько я пролежала на кушетке, пока мне бинтовали и обрабатывали ладони, понятия не имею. Кажется вечность.
Меня никто ни о чём не смел, спрашивать, стоило Дарье Александровне начать задавать наводящие вопросы, я начинала истерить, и было решено прекратить. Школьного психолога на месте не оказалось, но стоило им упомянуть «скорую помощь» как я стала протестовать.
— Понимаешь Эля, здесь рваная рана, если её не зашить останется большой шрам. Ты же девочка тебе не желательно, — сюсюкалась со мной медсестра.
— Плевала я на рану. Вы итак вызвали маму, хватит и этого, — резко отвечала я.
— Я отойду на минутку, — оповестила меня она, и они с Дарьей покинули кабинет.
Я осталась одна, но ненадолго. Даже подумать не успела, как дверь снова распахнулась, и появился Генералов. Он тихо прикрыл её, и подошёл ко мне. Я, лёжа на удобной кушетке, просто отвернулась. Смотреть в глаза подонку не горела желанием. А ещё я боялась снова разреветься.
— Николь сказала ты из-за ссоры, — промямлил Ян, был уже не так щедр на грубости как на улице, — сказала об зеркало.
— Не твоё дело. И не из-за ссоры. А из-за своей глупости, — продолжала я смотреть в стену.
— Я виноват. Был слишком зол. Увидел, что этой проклятой флэшки нет, и брат ещё на тебя сказал. Не надо было так реагировать, теперь я понял.