- Ты в порядке? – спросила так, на всякий случай, ибо нормальных с таким лицом обычно потчуют слоновьими транквилизаторами.
- А как же. Хотя лучше бы умер... Если ты хотела меня возбудить, то поздравляю, - его эрекция отреагировала на ее слова, как стрелка барометра на высокое давление. – Но хочешь правду?
- О, это что-то новенькое.
- Да, потому что остальные мужчины обычно предлагали тебе дружбу, духовную связь, изысканные чувства, но не простой животный секс. А я... Ты можешь спать со мной, можешь не спать, но это тело – все, что тебе светит по жизни, с первых дней жизни и до врат смерти.
Вот как он умудряется говорить таким похоронным голосом, заставляя девичий романтизм корчиться в агонии и предсмертных судорогах? Вообще вся его не мечтательная и не сентиментальная тирада смертника бесила конкретно! Настраивая, ее внутреннего самурая, на предпочтение ритуального самоубийства позору плена вшивых инстинктов. Но, не учитывая, что она и сама пленных брать не собиралась.
Браво, ирокезу. У него дернулся только один глаз, когда оплеуха прилетела по всем законам игры в теннис – триста километров в час. Еще повезло, что додумался минимизировать риск получить в пах, и лапками предусмотрительно придержал изворачивающееся тельце нестабильной мулатки в охапке.
- Надо же. Твои эмоции вкусны, даже отрицательные, - сам же безучастный инкуб буквально изводил бесовку своим спокойным перевариванием экспрессии. - Они буйные как грозовое северное море. И как оса путается в паутине, так и я со своими жабрами тону в нем, вмерзая в никогда не спокойные льды, - и путал в утробно-мурлыкающем романтизме.
В том, как он смотрел, была некая своя хореография. Танцующий взор не провальсировал, а буквально проскакал целую балетную партию, переходящую из ледово-канькового фигурного побоища в акробатический рок-эн-рол. И если забыть, что по воле хозяина эти чертовы кубики льда из замерзшего Ада могли гипнотизировать до полного слабоумного забвения, карать безумием и просто убивать, они были потрясающе красивы.
В солнечных лучах единственного солнца, цвет глаз трансформировался изо льда в камень, перетекал из бархата в шелк. Развеивался пеплом и распылялся дымом пожарищ, унесших легионы жизней, с играющими в них частицами крематорского праха. Всходил лунами на небосводе, что сквозь туман и тучи не светят, но тусклыми кратерами отражают свет чужих звезд. А потом хмурые тучи разошлись, и кристально прозрачная ясность окатила ледяной вспышкой. Словно опрокинули ведро ледяной воды из проруби в ледяной реке Чертового Полюса.
Преисподняя качнулась от ужаса. И не потому, что психическое расстройство переросло в плотскую радость, первый признак которого - слабоумие. А оттого, что крошечный оранжевый кристалл сорвался из-под завесы черных ресниц и упал в чашечку кувшинки. Так Нэри обозначила рубцевание своего горя. Причем, еще большего, чем в прошлой жизни. Ибо внезапно, в одну секунду, у нее словно глаза открылись, информация загрузилась, обработалась и… делать-то с ней теперь что?
- Развлекайся, Милка, - посоветовал мужчина с сытой вальяжностью, смакуя редкий деликатес страданий.
- И как она должна развлекаться? - это Шаури, неистребимо, безнадежно романтичная для веры в плохие концы, со своей специализацией в психиатрии, вон, мотает головой в конвульсиях отрицания. Мол, беда! Да, уж, странная девушка и сама видит, что не благая весть. - Допустим, порезвиться?
- Шмальнуть, хоть куда? - а вот это уже Нэри, приземляясь назад в кресло и ковыряя вилкой в глазу какого-то очередного блюда.
Со стороны рассеянная штопаная улыбка, играющая на устах мистификатора во все его кошмарные зубки, казалась... э-э-э, счастливой? А восхищение, неприкрытое и боготворящее, во взгляде тифона пугало. И еще больше навеяло ужаса, когда он начал излагать свое видение. Сразу волосы дыбом встали. Фантазия в этом у него была безгранична и ассиметрична. Не имеющая ничего общего с добрососедскими и несколько прямолинейными отношениями Везувия и жителей Помпей.