Снова пнув чудо морское, Нэри попыталась донести несогласие с ситуацией, поскольку сладкое согласие в области саднящего рта… слегка бесило. И выразительно показала черными глазами вверх. Наглое парадоксальное творение мира открыло, запавшие от лечебного голодания, незрячие глаза, сообразило, что травит и игриво шлепнуло под хвостик, вытолкивая на поверхность. Девица с архангельской потребностью глотнула чистого воздуха, ругнулась с архидемонической витиеватостью, и оказалась прижатой к бугристому боку одного из чудищ, как… даже не знала, кто.
- Совсем сдурела, жуть пупырчатая?!
- Обещаю не насиловать… - вот врет и не краснеет. Собирается, и еще как! И шесть его рук подминают девичье тело. Хотя в его годах уже песочком дорожки на кладбище посыпать принято, а не девушек валять. - …пока, - мягко прожурчал, страх, с каким неприкрыто-лживым обожанием. – И, кстати, я мужского пола.
- Как же, заметила… э, еще в каземате, - давить на совесть бесполезно, но спасительное провидение же еще никто не отменял?
- А теперь почувствуешь, - его poker-feys вызвал бы у любого жулика жгучую зависть…
- Скажи что это шутка! – нахмурилась на эту подлость неземную неприлипчивая темная, слишком светлая, чтобы самой усердно подлаживаться под все, что стоит. Даже если стоит оно на зависть, совсем нешуточно.
- М-м? - пропел. - Что, божьи одуванчики не в твоем вкусе? – и проворковал, скорее сам себе под нос классический, клинический психопат.
Его твердый, слегка шершавый от морской соли, рот с треснувшей нижней губой оказался всего в нескольких миллиметрах от, еще недавно девственных, архангельских уст. Но не коснулся их, хоть дева и ощутила дыхание беса. Судорожно вздохнула, поймала ртом выдох, пропуская через легкие его запах. И словно бы опять попробовала его на вкус.
На этот раз коктейль горьких ароматов окончательно лишил возможности соображать… всего на пару секунд. Когда же дурман выветрился, то неожиданно для себя она обнаружила, что… висит всей массой, жадно вцепившись в широченные плечи твари. А его нога, мстит за поруганную в каземате честь инкуба. Жестко и бесчувственно разжав сомкнутые колени, уже раздвигает бедра. Ой, как стало страшно! Особенно, если учесть, что существо в разы больше!
«Спокойно, девочка… э, старушка, так и захлебнуться недолго!», - ага, не испугаешься тут!
- Но-но, - пытаясь приструнить эту чрезмерно активную сказочную нечисть, погрозила пальчиком. Но скорее не ему, игнорирующему застывший ужас отторжения ежевичных глаз, а причинно-следственной связи. Она из вопросительного знака преобразовалась в восклицательный, и теперь ощутимо давила на бедро. Ластилась, зараза. Знала, кто гладил. – А то ударю. Мечом, - где он, родимый кипятильник?
В бельмах прямо прорезались осколки повышенной ледовитости, которые сразу загорелись в предвкушении чего-то вкусного. И он лишь беспечно бросил:
- Заживет.
- П-шел вон! - попыталась выставить его из своей «постели».
- У нас женщин берут по праву сильного. Так что я тебя, Милка, и спрашивать не стану, - обрадовал, нечего сказать!
И вот тут уже Нэри испугалась до колик, икоты и практически… нет, не проблем с пищеварением. Обморока.
- Это называется изнасилованием, - нашла, кому объяснять – насильнику и убийце!
Горячее дыхание у уха было ответом:
- На суде учтут твое замечание.
- Надеюсь, ты знаешь, зачем рискуешь своими яйцами? Если нет, срочно придумывай отговорку. Иначе убью. Убью и съем, - блеф, но надо же было как-то сбить этот чисто животный магнетизм, плескавшийся жидким огнем, диким и опасным, в его глазницах.
- Что съешь? Меня или… гм, вот то, что сказала?
- Дурак, ты бронированный, - даже не огрызаясь, со вздохом констатировала. И обреченно обмякла, выдыхая, пытаясь расслабиться и, соответственно, получить удовольствие. А ведь до него ни с кем и не целовалась. Если, конечно, можно засчитать за поцелуи акт экстремальной побудки в каземате и подводные лобызания... – Мне ж до свадьбы нельзя. Я… я… замуж я выхожу! За Хозяина вашего.