Впрочем, созерцая сатану, которую знатно перекосило от того, насколько архидемоническая составляющая не вписывалась в стандартную архангельскую действительность, остро понимала – о своей неадекватности предпочтительно умалчивать!
В итоге, Нэри все же выиграла войну с Шаури, которая упорно не подписывала свиток с назначением, мотивируя совершенно идиотским предположением. Мол, место некоторым не в армии, а в клинике по снижению веса.
Да, весы предсказуемо показали центнер. Полновесный такой. Аргумент, что на ребрах можно играть, как на клавесине или ксилофоне (Нэри в них, педальных, не разбиралась, так что без разницы), отметался, как несущественный.
- Тем более, надо искать причину! И вообще... - и тут девицу просветили, что, во-первых, она – нерожавшая женщина, которой скоро на пенсию, во-вторых, ничуть еще не архангел и совсем уже не архидемон, а в-третьих... – Лучше бы ты пела в тюремном хоре!
Едва не комиссованная по состоянию здоровья, призывница не поняла, чем камера с простыми демонами-уголовниками лучше армии. Да и осваивать музыкальный Олимп, к счастью для последнего, не стремилась. А неприязнь к воображаемой лютне и небесному сиропу была такой интенсивности, что единственным аргументом был залом руки лекарки в болевом приеме. Еще Нэри пригрозила сломать ее минимум в четырех местах и таким изощренно-извращенным способом, после которого кости не срастутся никогда...
Наверное, была чертовски убедительна...
Семейная эквилибристика.
Ну, что сказать? Когда ты архангел и классический великий воин, а у тебя, как на грех две дочери, то это не просто удар под дых. Это подлянка гораздо ниже по периферии. Где-то в районе паха. А если еще нужно и муштровать вместо вожделенного сына ту, что не сильно грудаста, и по ошибке природы и твоего гранатомета документально перерождена архангелом...
Папе-маршалу, который никогда не видел женщину в своих казарменных уборных, сплошь оснащенных писсуарами, нынешний креативный вид Нэри радовал глаз. Примерно как булыжник, прилетевший в него с крепостной стены. Наверное, в качестве расплаты за тот прощальный взгляд сквозь перекрестие прицела.
Что касается матери – херувима с розовыми крыльями фламинго… Мама, конечно, мечтала о второй светлой дочери, но... но не такой же!!! И рыдала горше, чем на похоронах, когда дочура (ни в одном месте, ни светская львица) напялила себе на грудь бронежилет и собралась на плац. С самым зверским выражением лица, не предназначенным для обложки модного журнала, изобилующего ангельскими сука... супермоделями.
Присели на дорожку. Оба архангела с осторожностью. Опасаясь мести ножек ажурной табуретной мебели. Военная солидарность или просто родственные туши… души? Возможно, генетика, которая до странности не вписывала их в сей кукольный будуар. Словно это и не дом родной, а так, нечаянный гостевой порог.
Условный хозяин дома, хоть и переоделся в домашнее, выглядел все тем же высшим в армейской иерархии полководцем, привыкшим к алюминиевой столовской ложке. А Нэри, в бессмертной и несменной для штрафников полевой форме, вовсе напоминала варвара, умеющего в своей тундре, есть исключительно руками. И никак не сахарные печеньки, и милипусенькие канапе с огурчиком.
Про предпочтение фарфоровым чашкам с чаем, граненых стаканов с... да со всем, что воспламеняется и отлично горит, умолчим. Но в окружении кружевных салфеток омерзительного жвачно-розового цвета отец и старшая дочь со скрытым отвращением прихлебывали ромашковый чай с лепестками роз, боясь лишний раз пошевелиться. Иначе цветочную гадость пришлось бы допивать, сидя в обломках. Вот такие особенности семейной, чайно-боевой, эквилибристической церемонии.
- Опять пропустишь Весенний бал Невест, - опечаленно вздохнула мама, поникая своими зефирно-розовыми крылышками.
- Да, очень жаль, - согласилась та, дабы не разводить демагогию и не накалять приторно-погребальную обстановку проводов в армию. – Но в этом тысячелетии я занята. Служба, сама понимаешь.
- А нельзя тебе уйти на этот, как его?.. Декрет… дембель!
- В отставку, Мариэль, - поправил отец неверную военную терминологию и заговорчески подмигнул. Он тоже мечтал сбежать. Из дома. Насовсем. Может, даже, в штрафбат. – И нет, нельзя. Боюсь, дорогая, в ближайшем тысячелетии ей и увольнительные не так часто светят.