Якорем архангельскому благоразумию служило понимание заинтересованной доброты чернобыльского мутанта. Которая, выданная корыстной и хладнокровной жабой, (вперемешку с выделяемым афродизиаком), всего лишь очередная иллюзия. Отрепетированная до состояния условного рефлекса, вбитого в подкорку мозга. А на деле, под бугристой поверхностью мужской груди любителя непристойных французских поцелуев не раздалось ни толчка! Он даже испариной не покрылся!
Поэтому Нэри и поступила с ним несколько жестоко, напомнив:
- Я – Ночь-Которая-Пришла, - сковывая, едва ли не параличом, порывы горящего взора. И добавила уже гораздо тише. - Что бы для тебя это не означало.
Серый огонь потух, как остывший вулкан, стал холодным и безжизненным. Но спрашивать, к чему подобные сложности, он не потрудился. Наверное потому, что ничего адекватного в ее мозгах не увидел. Зато состряпал такое выражение лица! Из примерзшей ухмылки и настоящей феерии. С морщинками и искрящимся блеском в обычно матовых глазах.
«Понятия не имею, что это было, но обязательно разберусь», - читалось в кривом подергивании рта.
На что Нэри хоть и промолчала, но, повинуясь какому-то дурацкому древнему импульсу светлых, рискнула подумать ему прямо в таламус:
«Не в этом тысячелетии, и на другом конце болотного царства. Но, попробуй, что ли»...
Стадия принятия
Тройку лидеров в списке занятости инкуба замыкал сон. Часа два в сутки. Что-то вроде счастливого обморока от нервного истощения после обильного полового недержания и приступа булимии. Что вовсе не гарантировало Нэри спокойной ночи и того, что после пробуждения эротомана в засосах, сопящего рядом клыками в подушку, ее обязательно ждет нечто хорошее.
Очнулась дева в холодном поту и достаточно дрянном настроении. Осторожно повернула голову, ожидая чего угодно в качестве новой личности, невыносимо и невыразимо смердящего кровью, спиртом и женщиной. И не поверила собственным зрительным рецепторам. Наверное, потому, что узрела совершенно незнакомого, постороннего самца. Поперек которого она почему-то осваивала постельный периметр, и чье охрененное количество кубиков брюшного пресса давила вместо подушки.
По-хорошему, ей бы отползти подальше, забиться в угол ложа, и уже оттуда с ужасом взирать на неведомое чудище… Но очередное солнце, пробившись яркой гусеницей сквозь жалюзи, поползло и заиграло на его фарфоровой коже. Заскользило, выхватывая, покрывающий ее пушок, проскальзывая в нем легкими волшебными искорками. Вспыхнуло на искрящихся опахалах ресниц, слегка трепещущих во сне. Солнечными зайчиками запуталось в сверкающих кольцах волос. После этого ослепительное чешуйчатокрылое явление зеркального преломления в последний раз хлопнуло огненными крыльями и неземным, сияющим нимбом осветило, даже во сне измученное, но дьявольски выразительное, привлекательное лицо... Чтоб ему треснуть от неприличного количества съеденных молодильных яблок!
В принципе, за Гранью существа с лицами, полными фальшивой молодостью, не диковинка. Но экзотическое, аристократическое и безмятежное в своем неприличном превосходстве, лицо лукавого черта (простите, беса) молодым нельзя было назвать ни под каким ракурсом. Даже в фокусе капризного излома узких, слегка припухших, словно искусанных чужими безумными поцелуями, оранжево-карминных губ, застывшего в вечной, криво-клыкастой, но по-детски сонно-интимной полуулыбке. Тонкие лучики смешливых морщинок (а их нет даже у архангелов и бесов при смерти!) прямолинейно указывали, что лет этому до ужаса складному мальчику немало. В диапазоне до нескольких миллиардов лет.
К счастью для Нэри то, что оно больше не молодело, было ей только на пользу. Ибо не знала, сколько бы продержалась ее сексуальная выдержка, в ответ на кармическую подлость… сочетания.
Собственно, кудрявой оторве, которой надлежало родиться примерной дочерью небесных созданий, было не до точного подсчета его прожитых весен. С перепуга она вообще сомкнула зубы на коже его живота и грызанула довольно чувствительно...
Удивительно, но кроватный монстр с ложа рефлекторно не выпрыгнул, и не отскочил подальше от клыкастой сколопендры. Хотя спросонья, совершенно не въезжал, откуда сие нелегкое счастье на его теле. Ох, уж эта извечная мужская нужда быть сверху! Тот еще типчик. Правда, все-таки рявкнул хрипловато-бархатистым, офицерским рубленым рыком: