Она села на меня сверху.
От боли у меня полились слезы, я тяжело и отрывисто дышала, тихо постанывая. Терпеть это живому человеку невозможно, твое тело орет, надрывается от жуткой боли. Я закрыла глаза, сжимая кулаки со всей силы, впилась ногтями себе в кожу. Только бы выдержать и не показать свою слабость.
– А, давай-ка, Савина, ложись на живот, а ноги назад на стул, –не сдавалась мымра. Она решила провести меня по всем кругам ада.
Мари села мне на заднюю поверхность коленного сустава, а я должна была их не сгибать.
Терпеть уже было невозможно. В глазах помутнело от вонзившейся в меня боли.
Я вскрикнула и с силой пнула от себя Мари ногой. Девушка отлетела в сторону и упала на пол. Закричала, как резаная. Преподаватель подбежала к ней, стала звать на помощь. Мари жалобно скулила, по большей степени специально, как мне показалось.
Меня наказали. И в эти каникулы я не выйду из интерната никуда.
Всё уйдут, кто-то домой, а те, кто живет постоянно в интернате, смогут гулять, ходить в парк, пить вкусный кофе и посещать кинотеатр.
Это было классное развлечение для нас, для тех, кто не уезжал домой или просто не было дома и родных, как у меня. Я видела только пансионат, классы, преподавателей, одногруппников.
Мои родители попали в аварию, когда мне было восемь лет. Мы остались одни со старшим братом Колькой. Ему было тогда восемнадцать. Тогда и приняли решение отдать меня в хореографическое училище-интернат, а не в детский дом.
Я любила танцевать с детства. Когда ещё, будучи маленькой, слышала музыку, начинала изображать различные красивые движения. Ставила детские сценки родителям, мне говорили, что у меня талант.
Колька говорил, что будет навещать каждый день, но постепенно всё реже стал приходить. По праздникам, можно сказать. Придёт, подарит что-то из одежды и пакет шоколадок. Я понимала, дело молодое, у него свои дела, сестра вроде как пристроена,под присмотром. Колька говорил, что крутится в этой жизни, как может. Я и не доставала его расспросами, знаю, что он балагур, куда мне с ним идти.
А здесь, в интернате, кров есть, кормят-поят,образование получаю. Понимаю, что одной будет тяжело, да и идти некуда.
Дом, что остался от родителей, Колька заложил в какой-то мутный бизнес, в итоге дело прогорело, и дом тоже.
Он обещал, что со временем купит нам квартиру.
Но пока я всеми силами старалась. Хорошо училась и до изнурения тренировалась, чтобы не вылететь из училища.
Наступили выходные, всё стали разъезжаться.
Я сидела в комнате и смотрела в окно, как кого-то забирали ухажеры на машинах, кто-то бежал на автобус.
Моя подруга попрощалась и сказала мне не скучать.
– Полин,ну прости, я очень соскучилась по дому, хочу увидеть своих.
– Варь, да не переживай ты, всё хорошо. Может, Колька приедет за мной. Правда, всё хорошо.
Подруга поцеловала меня в щеку и радостно побежала по лестнице вниз. Мы с Варькой сразу сдружились, но в отличие от меня, у нее были родители, и каждые выходные или каникулы она уезжала домой. Я была благодарна Варьке, что она у меня есть,родной человек здесь. Варя возвращалась из дома с целыми пакетами подарков и еды от родителей. Она всегда делила всё поровну, и ее мама каждый раз отправляла мне подарок тоже.
«Это Полине передай. Скажи, от нас большой привет».
Несколько раз родители Вари нас вдвоем забирали к себе домой, но потом администрация училища запретила это делать.
Я сидела на подоконнике и провожала ее взглядом каждый раз. Она поворачивалась, дарила мне воздушный поцелуй и запрыгивала в машину.
А я оставалась со своей подругой – одиночеством.
Это такое тягучее чувство–одиночество. Оно впивается в тебя своими щупальцами, бежит по венам, стягивая их с силой,и в области груди растекается раскаленным металлом.Я ненавижу его.
Но за столько лет мы уже породнились, срослись с друг другом, въелись в друг друга. Я равно одиночество, одиночество равно я.
Я остаюсь одна в комнате, затихает здание от голосов. Лишь только мы вдвоём: я и мое одиночество.Мы сидим в комнате, ходим по коридорам, гуляем всаду, как подружки.