«Уж не отравить ли она пришла пленника?!» – холодок пробежал по спине, когда мой взгляд упал на поднос с едой, стоявший на полу перед эскартийцем.
– Ниаса, я… только… – полная, с грубоватыми чертами незнакомка замолчала. Стук ее зубов, отчетливо разносившийся по камере, освещенной крошечной прорезью в толстой стене и тусклой лампой, выдавал страх.
Эскартиец же, закованный в деревянную колодку, не дававшую шевелить ни руками, ни головой, отрешенно сидел на голых грязных плитах. На его лице по-прежнему не промелькнуло ни капли страха, разве что колючий взгляд и насмешка: «Еще одна!» – так и читавшаяся в его холодных глазах.
И только тут до меня дошло: «Я помешала романтическому свиданию!»
Волнение за жизнь эскартийца сменилось яростью, огнем разлившееся в груди. Я как дура ночами не спала, переживала, пыталась спасти его от пыток и казни, а он, Казанова, находит силы и время шашни крутить!
Задыхалась от возмущения, я хотела… много чего хотела, в то время как он равнодушно смотрел на меня снизу вверх и ждал очередного наказания от Светломудрой. И именно его уставший взгляд осадил меня.
Я сделала два глубоких вздоха, чтобы успокоиться. Глаза как раз привыкли к полумраку. Тогда-то заметила у него на скуле свежий кровоподтек, разбитую губу, плечи, поникшие под тяжестью увесистой колодки…
– Что это?! – ледяным тоном отчеканила я, обращаясь к тюремщице. Сама не знала, что могу так. Словно Снежная Королева – тихо, но с такой угрозой, что мужеподобная незнакомка, продолжавшая сидеть на подстилке перед пленником, и Тинис вжали головы в плечи.
– Госпожа… Я… – заблеяла старуха, заикаясь.
– Разве я отдавала приказ измываться над ним?! – осадила ее и повернулась к той, что застала с эскартийцем. – Хотела его отравить?! Скрыть следы? – Прищурилась.
– Н-нет! Только накормить его! – Некрасивое, грубоватое лицо женщины скривилось, и она всхлипнула.
Взгляд пленника, не сводившего с меня глаз, обжигал. Казалось, он догадался, что меня снедает ревность. Но мне уже было плевать. Расстроенная и жаждущая хотя бы раскрыть заказчика покушения, я пуще насела на незнакомку.
– Накормить? – вскинула бровь. – Тогда бери и ешь сама!
– Я?! – плачущая женщина удивленно заморгала. – З-зачем?
– Если ты не хотела отравить его – тебе нечего бояться.
– Вот так вот?! Руками? – она подняла на меня заплаканные глаза, в которых дрожало отражение пламени лампы. Ссутулившись, незнакомка взяла из чашки, что держала в руке, кусок мяса, поднесла ко рту, щедро подведенному яркой помадой, и откусила.
Женщина давилась едой, а я ощущала себя дрянью. Да, я взревновала, но кто я такая, чтобы унижать ее? В то же время иного выхода не было. Раны эскартийца свежие, значит, избивали его недавно. Зачем?
Лучше убедиться, что в еде нет яда, и эта гусыня – влюбленная дуреха. Это я как-нибудь переживу. Даже, если эскартиец признается в симпатии к этой пигалице, подарю его ей. Пусть живут и милуются.
С каждым куском, что незнакомка съедала, во мне росла уверенность, что она действительно влюбленна в пленника. Из-за этого я ощущала себя все сквернее и пакостнее.
Отведав из каждого кувшина, женщина сжала грязную руку в кулак и спрятала за спиной. Уверена, ей очень стыдно, что подобное унижение пришлось вынести перед эскартийцем, в которого она явно влюблена. Вздохнув, я кивнула:
– Иди. Но остатки я скормлю собакам. Если хоть одна из них сдохнет…
Та отчаянно завертела головой. Вскочила и, опасливо обойдя меня, прошмыгнула к двери.
Когда торопливый стук каблуков в коридоре затих, за спиной послышался заискивающий голос Танис:
– Простите, госпожа, – старуха склонила седую голову с куцей косицей и сутулую спину в нижайшем поклоне.
– У тебя тут проходной двор? Если бы эскартийца отравили, на тебя первую бы пало подозрение в сокрытии улик, – отчеканила я, раздраженно и устало. Как же хочу домой, в свой привычный и безопасный мир!
– Простите, госпожа, в сокрытии чего? – заморгала растерянно старуха.
– Вон!
Танис бесшумно исчезла в коридоре, и мы с пленником остались наедине.
Бесит! Как же он меня бесит! Сидит грязный, нечесаный, в рваной рубахе, пахнет не лучше скунса, а взглядом дыру во мне прожигает.
Но клянусь, если невиновен, спасу его шкуру и подарю заботливой дамочке. Пусть будут счастливы.
Развернулась, чтобы уйти, но едва сделала шаг, услышала:
– Тоже пришла покормить? – прохрипел сипло эскартиец и раскашлялся.
Я обернулась, и он, гордец, растянул губы в насмешке. Лучше бы этого не делал. Рана на губе треснула, по щетинистому подбородку потекла кровь.
– Если только розгами, – ответила, всеми силами стараясь сохранить выдержку.
– И где они? – не унимался упрямец, продолжая подначивать меня.
– Могу и туфлей отходить. Слишком борзый! А я не люблю борзых. Тем не менее как бы на тебя не тыкали пальцем и не обвиняли в покушении, хочу найти настоящего заговорщика. Для этого ты мне нужен живой. Так что будь добр, не ешь с чужих рук.
Лицо ошарашенного эскартийца вытянулось. Я впервые видела, как на нем сменялась череда эмоций: удивление, граничащее с шоком, недоверие, подозрение…
– Нет, ты не она! – вдруг прошептал едва слышно он.
– Ты туда же? – вздохнула я, закатив глаза. Подняла рукава наряда и сунула ему под нос священные знаки, каким-то чудом оставшиеся на запястьях.
Пораженный пленник, не моргая, рассматривал то символы, то меня. Так же его взгляд упал на мою талию, гораздо тоньше, чем у Ниасы, на грудь... Недооценила я его наблюдательность – думала, что он дикарь, а эскартиец-то не так прост.
Вскинула голову и заявила:
– Будь добр продержаться еще два дня, а потом можешь есть, что угодно, из чьих угодно рук, – двинулась к двери. – Если пожелаешь, можешь остаться со своей заботливой благодетельницей!
Уходя, я старалась ступать гордо, соблазнительно покачивая бедрами, чтобы пленник даже не подумал, как тяжело мне дался разговор.
Танис ждала за дверью.
– Два дня к нему никого не пускать. Следить, чтобы не отравили. С тебя спрошу, – пригрозила. – И если увижу на нем хоть одну ссадину – лично шкуру спущу!
– Помилуйте, госпожа! – упала на колени старуха.
– И накорми его! Иначе и тебя посажу на воду!
Я – королева и в то же время слабая, одинокая, беспомощная. Мои приказы нарушают, а уважение подданных можно заслужить разве что насилием, которое я не приемлю. Однако сейчас я бы с удовольствием изворотливой Танис поставила такой же бланш, какой украшал лицо эскартийца. Уверена: без ее ведома с головы пленника волос бы не упал!