В какой-то момент я прижалась к нему так крепко, что ничто не могло бы кроме меня самой оторвать меня от него. И я оторвалась. Я вытерла подступившие слезы и снова отошла.
Он что-то начал говорить про то, что его чувства уже не те, что это началось в конце рейса, что он думал, что сможет все исправить, но не смог.
- Ты мне врал.
- Я думал, так будет лучше.
- Мы договаривались говорить, если чувства меняются, если что-то идет не так. Мы договаривались быть командой. Ты спал со мной, не любя, и знал, как это для меня важно. Ты пять часов назад сказал, что любишь меня.
- Я думал, так будет лучше.
Мы снова сидели на нашем сатине. Я повернулась к нему и заглянула в его голубые глаза, которые не должны были лгать.
- Ты обнимал меня сегодня ночью.
- И я хотел тебя обнимать, Аня.
- Ты мне врал, а я верила, что ты был мой.
Его лицо покраснело, в глазах стояли слезы. Такое нельзя было сыграть, так нельзя было врать.
- И я был твоим.
Наши руки опять были сплетены. Моя правая и его левая, та, что честная.
- Скажи, что ты меня не любишь.
Он вздрогнул, попытался убрать свою руку от моей.
- Скажи.
Его кадык дергался, лицо еще больше краснело, глаза отказывались на меня смотреть. Я сжала его руку крепче.
- Скажи. Скажи, как тогда сумел в Петергофе сказать, что влюблен в меня, а через неделю на подъездной лестнице шептать, что любишь. А сейчас скажи: «Я не люблю тебя, Аня».
- Я не хочу этого говорить.
Весь воздух вышел из моей груди, и такая слабость обрушилась на тело, какая бывает, проснувшись от страшного сна глубокой ночью. Только мой кошмар не прекращался.
Я не знала, с чего начать и как уходить. У меня и в мыслях не было, что он попытается меня остановить. Я знала, не принимала, но знала, что он сдался. Я ему не нужна. Мы ему не нужны.
Вся это история была не про любовь, а про выбор. И он сделал свой.
Через несколько часов я заставила его написать мне, слова, которые буду повторять каждый день, просыпаясь. «Я перестал тебя любить, Аня. Перестал любить так искренне, как раньше». Я так и не смогу понять, в какой момент случилось так, что он перестал выбирать нас.
- Это произошло не за один день.
Три недели со мной позволили ему разлюбить меня, я же спустя три недели слез не могла сказать, что перестала его любить. Я не могла даже злиться на него, ведь для этого нужны плохие воспоминания. А у нас почти не было плохих воспоминаний. Кроме одного, которое ядовитой нитью тянулось несколько месяцев и после которого я перестала делать его счастливым. Оказалось, что я должна нравиться не только ему – это было принципиально важно. И хотя, мой мальчик обещал, что мы с этим справимся и перестанем переживать, теперь именно это было совсем не важно.
Обращаясь ко мне, он до последнего нашего дня говорил: «Любовь моя». Когда-то я была его идеалом, его счастьем, его жизнью. Но одной моей жизни не хватило для нас двоих. И я начала чахнуть, а его жизни не хватало даже на него самого, что тут говорить о нас. Вот тут мы и развалились. Я готова была жить за нас до последнего вздоха и почти это сделала. Он оказался не готов. Он не смог позволить себе вести нас вперед на своей энергии.
- Я думала, мы навсегда.
- Я тоже.
Еще час после нашего решения расстаться мы плакали в объятиях друг друга. Он вздрагивал, и прижимал меня все крепче и крепче. Я зарывалась пальцами в его волосы и шептала:
- Мой мальчик.
Это было безумно, нездорово, неправильно, но как мы могли расстаться иначе? Нормальные люди ругаются, уходят, не держатся за руки. Мы не умели ругаться, не умели уходить и не умели не держать за руки.
Час, что мы плакали был часом признания, что одной жизни на двоих, когда есть третья мощная подавляющая сила, недостаточно.
- Не рассказывай им обо мне. Не рассказывай никому обо мне. – мой соленый шёпот смешивался с его отчаянным киванием головой. – Ты найдешь себе женщину, которую полюбишь и которую примут твои родители, она родит тебе детей, и ты будешь счастлив.
Его пальца все сильней сжимали мою футболку, которая становился все липче от нашего пота и его слез.