Обилием раненых и врачей фойе напоминало лазарет и одновременно — съемочную площадку боевика-блокбастера: сотрудники телеканала, транслировавшего оперу, рьяно снимали все подряд. Завидев Гамида, они бросились к нему, и смазливый парень, провозгласив в камеру:
— Мы продолжаем репортаж с места событий! В театре появился сам наследник престола! — бесцеремонно посыпал вопросами: — Уже начато следствие? Будет ли введено военное положение? Как вы чувствуете себя на новом посту?..
Развязность парня ошеломляла, но Гамид вдруг почувствовал, как Нурали сжал его руку, и поэтому нашел в себе силы, чтобы сделать в прямом эфире свое первое монаршее заявление. Сейчас он уже не помнил, что говорил тогда, стараясь сохранять достоинство и успокоить свой народ, с ужасом и отчаянием понимая, что от этого интервью зависит будущее. Будущее его самого, его страны и этого расторопного репортера, который завтра проснется знаменитым на весь мир.
А потом был зрительный зал оперы и правительственная ложа. Вернее то, что от этого осталось… Пахло гарью. Телевизионщики трудились и тут, снимая, как солдаты и пожарные растаскивают завал, извлекая окровавленные человеческие останки — обгорелые куски, ноги, руки. Он испытывал ужас и дурноту. То, что эти бесформенные куски лишь совсем недавно были людьми, и не просто людьми, а самыми близкими его людьми, не укладывалось в голове. Он оторопело смотрел на возню гигантского муравейника.
Двое пожарных дружно подняли большой обломок стены, и из-под него покатилась голова с высокой прической… В ушах блеснули изумрудные серьги, и, зацепившись волосами за обломки, голова замерла лицом вверх… Тамиля! Жена брата!.. Гамид почувствовал, как пошатнулся, но опять рука Нурали, сжавшая его руку, придала ему сил.
Потом он говорил что-то оптимистичное толпе перед театром, потом проводил заседание кабинета министров, потом — комитета по чрезвычайным ситуациям, затем бесконечно беседовал и намечал действия с силовиками, принял присягу у полка дворцовой охраны, пережил пресс-конференцию, в прямом эфире сделал официальное заявление к мировой общественности — и когда только аппаратчики успели что-то написать? — заслушал первую информацию по расследованию теракта, уточнил с референтом планы на сегодняшний день, в том числе время встречи со службой протокола по поводу похорон и собственной коронации. При любой возможности Гамид ловил руку Нурали и сжимал ее, стараясь подпитаться его силой…
— Ешь, Нурали, и думай, что мне сказать Шахерезаде?
— Не знаю, мой повелитель! — с неожиданным вызовом заявил тот. — Я ваша тень, ваш слуга! Откуда мне знать?
— Нурали, я спрашиваю тебя как брата. У меня теперь ближе тебя никого нет. Помоги мне. Что бы сказал лично ты?
— Лично я… — Нурали кашлянул. — Лично я вообще не ломал бы себе голову над такой проблемой: что сказать ребенку, которому и пяти лет нет. Тем более девочке! Ну уехали, улетели. Они же часто уезжали из страны.
— Но она ведь будет их ждать!
— Пусть ждет. Вырастет, сама разберется.
— Она никогда не простит мне вранья.
— Да она их забудет! — Нурали махнул рукой. — Вот увидишь, через полгода будет называть тебя папой.
— Ты серьезно?
— Слушай, не заморачивайся. Пойди сходи к ней. Увидишь родную кровь, самому легче сделается.
Гамид вздохнул и встретился с Нурали глазами.
— Очень хочешь повидать родственников? Прости, брат, но сейчас я не могу тебя никуда отпустить. Я один пропаду.
— Я и не прошу. — Нурали помолчал и добавил: — Я бы с тобой вместе к ней сходил, но она точно почует неладное, если ты с телохранителем заявишься на женскую половину. А ты не тяни, сходи. Дело говорю.
— Нет. — Гамид виновато улыбнулся. — Сначала посплю и часиков в восемь схожу. Как раз она проснется. Заведи мне будильник на половину восьмого.
Он провалился в сон, стоило лишь коснуться подушки. Потом сразу же заверещал будильник. И тут же Нурали, толкая его в плечо, громко крикнул:
— Гамид! Десятый час! Министр внутренних дел давно в приемной! Забыл? Ему назначено на девять!
Гамид вскочил, оделся. Бриться было уже некогда.
— Успокойся, — сказал Нурали, — у тебя траур. Имеешь право забыть про бритву.
— Еще чего! Пришлешь парикмахера ко мне, пусть побреет в кабинете, — раздраженно бросил Гамид, и день понесся быстроногим верблюдом.
Из своего кабинета он не выходил: выслушивал бесконечные доклады, рапорты, проводил консультации, комиссии, заседания, принимал решения, отдавал распоряжения. От вереницы сменявшихся людей рябило в глазах, голоса раздражали, и он даже сам не осознавал, каким чудом умудрялся вникать во все проблемы. Наконец оставшись один и разбираясь с какими-то бумагами, он зажег настольную лампу и вдруг понял — уже вечер, а он до сих пор не ел и даже не побрился!