— Ну, хочешь, опять сломаю? — говорил Витя.— Скажи!
— Новую купят,—отвечал Гриша.
— Тогда потеряй! Хочешь!
— Всё равно купят.
— Ну, тогда... хочешь, я тебе руку вывихну? Скажи!
— Ещё чего! Придумал...
— Или палец! Хочешь?
— Себе вывихни.
— Да понарошку! А я буду свидетелем!
Но Гриша не шёл на такие решительные меры. Он действовал по методу «не мытьём, так катаньем» — просто плохо занимался, иногда прогуливал...
В школе дела у него шли несколько лучше, но особенно хорошо было со стрельбой. Он уже сдал норму на второй разряд, выиграл первенство школы и готовился к районным соревнованиям.
А Витя? Витя отставал от него в стрельбе всё больше и больше и немного обижался. Всё чаще называл он Гришу чемпионом, а значит, даже и злился.
И вот как-то сбылось Гришино желание: он упал с Витиного велосипеда и повредил руку. Собственно, сильнее он повредил ногу — на ней был синяк огромный, как Каспийское море в школьном атласе,— но руку он тоже ушиб.
— Перевяжем руку,— сказал Витя.— А ногу оставим, пускай все глядят. Ты говори, что рука ещё хуже, поэтому и перевязал.
Гришина мама всё равно велела развязать, чтобы посмотреть, но Гриша сказал, что хотя ничего и не видно, зато болит так, что смычок, то есть ручку, ни за что не удержать. Наверно, у него перелом, то есть вывих... то есть растяжение.
Мама долго растирала ему руку, потом сделала компресс, а через три дня всё-таки пошла с ним к врачу, потому что нога зажила, а рука — никак. Врач сделал рентген, выписал мазь и сказал: пусть Гриша приходит через день на кварц и на массаж. Хуже не будет.
Гриша с удовольствием его послушался. К врачу ходить — не на скрипке играть.
Руке и правда хуже не было. Даже лучше нажимал на спусковой крючок — потом, на районных соревнованиях, где Гриша занял первое место.
А Витя совсем обиделся. Как будто Гриша виноват... Как будто он нарочно хорошо стреляет...
Однажды, когда возвращались с тренировочной стрельбы, Витя сказал:
— Как по-твоему — списывать очень нехорошо? Только без смеха.
«Без смеха» да ещё сразу ответить было трудно. К счастью, они в это время стали переходить улицу. На другой стороне Гриша сказал:
— Смотря как. Если всё списывать, конечно, нехорошо. А если всё равно знаешь, а только так, для точности,— дело другое.
Витя помолчал и потом спросил:
— Значит, если... ну... ответ почти сходится... Разница там на десять или пятнадцать... Тогда ничего?
— Что «ничего»? — спросил Гриша.
— Ничего, если другой подскажет?.. Поможет?.. А?
— Ничего,— сказал Гриша и с удивлением поглядел на Витю: что это он, вроде даже заикаться стал?
— Мне в пятницу на разряд стрелять,— сказал Витя.— Придёшь мишени менять?
— Ясно,— сказал Гриша.
И тут Витя сказал быстро, как будто хотел поскорей отделаться от своих слов:
— Ты, когда в блиндаже будешь, возьми мишени две-три с десятками и девятками, а потом сунешь их вместо самых плохих. Я ведь могу хорошо стрелять, только вот разволнуюсь и срываю... Сделаешь?
— Ой, что ты! — сказал Гриша.— Как же?..
— «Как же! Как же»! Сам говорил, что если всё равно человек знает, то подсказать можно... А ведь это что? Самая обыкновенная подсказка. Только не в тетрадке, а на мишени. Ну?
— Не знаю,— сказал Гриша.
— Чего тут знать? Если хороший товарищ, то сделаешь. А если трус...
— При чём здесь трус? — сказал Гриша.
— При том! Какая разница — в классе или в тире? Скажи? Сказать Гриша не мог.
...В пятницу он сидел в блиндаже, слушал команды по полевому телефону, менял мишени и часто прикладывал руку к животу. Но живот у него совсем не болел. Просто под куртку с «молнией», под ремень брюк, он запихнул картонную папку. А в папке лежало три мишени, и пробиты в них были девятки и десятки. Грише хотелось просидеть здесь всю жизнь, и чтобы наверху никого не было, и не надо было вылезать... Никогда... А сухие щелчки выстрелов — пусть это просто метеориты, которые падают на блиндаж из космоса. И рядом с ним не ребята из разных школ, а юпитерцы или нептуняне, которые не знают нашего языка и ничего не понимают в наших делах — в стрельбе, в мишенях, в очках...
— Последняя серия кончена. Сдать мишени судье подсчёта! — послышалась команда.