Но в розовых молчащих колокольцахВзбирается на скалы рододендрон.Колибри, как воздушная юла,Повисла – сердце сильное движенья.Коричневою капелькой потеетНа терние насаженный кузнечик,Не ведая ни пыток, ни закона.Что делать тут тому, кого зовутВерховным чудищем и чудодеем,Сократом слизняков, судьею иволгИ музыкантом вишен, – человеку?Способна выжить индивидуальностьВ картинах, в статуях – в стихии гибнет.Сопровождать ему гроба лесничих,Которых скинул горный черт, козелС кольцом рогов над выгнутым загривком.На кладбище гарпунщиков ходить:Копье вбивая в плоть левиафана,Они в жиру кишок секрет искали —Энергия, остыв, волной вскипала.Распутывать загадки докторовАлхимии: они почти достиглиРазгадки, то есть власти, и исчезлиБез рук, без глаз, да и без эликсира.Тут солнце. Тот же, кто поверил с детства,Что акт и действие понять довольноИ повторяемость вещей порвется, —Унижен и в чужой сгнивает коже.Ошеломленный бабочкою яркой,Он чужд искусству, безъязык, бесформен.
Я вёсла обвернул, чтоб не скрипелиВ уключинах. А от Скалистых Гор,Небраски и Невады шли потемки,Заглатывая лес материка.Отражены предгрозовые тучи,Пролеты цапли, и торфяник топкий,И черный сухостой. За лодкой следомВновь строила утопия мошки´Сияющие своды. ПогружаласьТень лилии под борт, прошелестев.
Чем ближе ночь, тем пепельней тона.Играйте, музыканты, но не громче,Чем ход часов. Я жду своей минуты.Моя столица на бобровых гонах.Вся в бороздах озерная вода,Ее вспахал чернильный месяц зверя,Взошедший ввысь из пузырьков метана.Нематерьяльным быть мне не дано.Мне не глядеть таким бесплотным взглядом.И мой звериный дух гудит сиреной,Сияет радугою, спугивает зверя.Плеснулось эхо.
Но остался яВ высокой, мягкой бархатной укладкеИ властвую над тем, что захватил:Над шлепаньем четверопалых лап,Над отряханьем шубки в коридоре.Не знает он ни времени, ни смерти,Я – выше: я-то знаю, что умру.Я помню всё: ту базельскую свадьбу.Струна виолы вздрагивает. ФруктыНа серебре. И опрокинут кубокНа шестерых, как принято в Савойе,Вином текущий. Язычки свечейНеверны, шатки в дуновеньи с Рейна.С белеющими косточками пальцыЗапутывались в петлях и крючках.Упало платье шелковой скорлупкойС ядреного литого живота.На шее цепь звенела вне эпохи,В колодцах, где со ржою завещанийРыжь кесарей сплелась и птичий крик.
А может, это за семью морямиОдна любовь моя. Навязчивой идеейНечистою закрыт туда мне доступ.А ставень и собаки на снегу,Свист паровоза и сова на елиИсчезнут из припоминаний ложных,И вымолвит трава: да было ль это?
Плеснет бобер в ночи американской,И вот уж память больше целой жизни.Еще звенит луженая тарелкаНа выщербленном каменном полу.Таис, Белинда, юная ДжульеттаШерстистое под лентой прячут лоно.
Принцессам – вечный сон под тамариском.В их крашеные веки бил самум,Пока не свили тело кушаками,Пока пшеница в склепе не уснула,Не смолкли камни и осталась жалость.
Вечор шоссе змея перебегала.Вилась, помята шиной, на асфальте.А мы – мы и змея, и колесо.Два измеренья есть. Тут, на границеНе-жизни с жизнью, правда существаНепостижимая. Сошлись прямые.Два времени над временем скрестились.
Без языка, без формы ужаснетсяОн перед бабочкою – он, непостижимый.Чтó бабочка, оставшись без Джульетты?И чтó Джульетта без ее пыльцыНа животе литом, в глазах и косах?Ты скажешь – царство? Мы в него не входим,Хоть и не можем выйти из него.
Надолго ли еще достанет мнеАбсурда польского с поэзией аффектов,Не полностью вменяемой? Хотел быЯ не поэзии, но дикции иной.Одна она даст выраженье новойЧувствительности, что спасла бы насИ от закона, что не наш закон,И от необходимости не нашей,Хотя б ее мы нашей называли.
Из лат разбитых, из глазниц пустых,Приказом времени обратно взятыхВ распоряженье плесени и гнили,Растет надежда: воедино слитьБобровый мех и камышовый запах,Ладонь, что опрокидывает кубок,Вином текущий. И к чему же крики,Что историчность суть уничтожает,Когда она-то и дана нам, МузаСедого Геродота, как оружьеИ инструмент? Хоть не всегда легкоИспользовать ее и так усилить,Что снова, словно золото в свинце,Она послужит людям во спасенье.Так размышляя, в центре континентаЯ греб во тьме сквозь вязкую осоку,Воображая оба океанаИ качку фонарей сторожевыхСудов и зная, что не только яНашел зерно неназванного завтра.И в такт тогда слагался вызов, чуждыйДля шелестящей шелковой ночнянки: