Северная заря, пенье жнецов заозерных.Еле видные вдалеке, последние вяжут снопы.Что за право воображать их возвращенье в деревню,как садятся у очагов, и варят, и режут хлеб,или отцов их по избам до изобретенья трубы,когда каждая крыша дымилась, словно в пожар,или всю эту землю прежде, чем пошла на добычу ветрам,тихой, с глазами озер, с нетронутым бором?И что за право гадать о грядущих рассветахнад эшелоном этапным или сном журавлей на башнях?Назначать себя богом, который заглядывает в их окна,мотает головой, отходит с жалостью многознанья?Ты, молодой охотник, лучше лодку столкни на глубины,подбери убитую утку до темноты.
В ночном вагоне пустого поезда, громыхающего через поля, через леса, молодой человек, я прежний, необъяснимо со мною тождественный, поджимает ноги на жесткой полке, потому что в вагоне холодно, и сквозь дрему слышит щёлк переездов, эхо мостов, такты пролетов, свист паровоза. Просыпается, протирает глаза и видит выше проносящихся кострубатых сосен сизые просторы, в которых горит, низко, одна кровавая звезда.
Звезда Полынь
А под Звездой Полынь теченье рек прогоркло,И горький хлеб сжинал на поле человек.Ему с небес не засветила весть про Бога.Век подданным своим свой диктовал завет.
От ящеров они вели преданье,Храня лемуров пещерные ухватки.И птеродактилей полет над городамиНёс тине мыслящей законы и порядки.
А человеку руки проволкой скрутилиИ, осмеяв, прикончили над ямой,Чтоб не взывал о правде и в могилеЛежал без завещанья, безымянный.
Была вселенская империя всё ближе.Над словом власть досталась в руки им.И вновь на неостывшем пепелищеВознесся Диоклетианов Рим.
Шесть лекций стихом
Лекция I
Как же рассказать вам? На какую сослаться летопись?Представьте себе юношу, идущего берегом озераВ жаркое позднее утро. Посверкивают русалкиНад камышом, как обычно. Но ничего еще нету,Чему предстояло быть. Поймите: ничего.Или, может быть, есть, но не довершилось:Тела, обреченные ранам, города – разрушенью,Боль необъятных чисел, и всякая боль – иная,Цемент на крематорий, страны на расчлененье,Убийцы по воле жребия – ты, и ты, и ты.Вот так. И реактивный. Транзистор. Видеопленка.И люди на Луне. А этот идет и не знает.
Он подходит к мелкой заводи, вроде бы пляжу.Там загорает компания из усадебки-пансионата,Скучающие дамы, скучающие господа,Болтая о кто-да-с-кем, о бридже и новом танго.Этот юноша – я. Я им был, а может, остался,Хоть полвека минуло. И помню я, и не помнюЕго и их разделенными. Он другой, он чужой, чужой.Замкнувшись в его уме, они уезжают, гибнут,Он презирает их, судья и наблюдатель.Так-то вот болезненность возраста созреванияУгадывает болезнь исторической стадии,Которая хорошим не кончится. Чего не сознающиеЗаслуживают наказанья: желали жить, и только.
Волна, обломки камыша на гравии, облака.За водой деревенские крыши, лес – и воображение.В нем еврейские местечки, поезд на равнине.Abyssus. Земля шатается. Неужто лишь теперь,Когда я тут открываю лабиринты времени,Как если бы знать означало понимать,А за окном колибри танцуют свой танец?
Я должен был. Чтó должен был, пятьдесят пять лет назад?Жить в радости. В гармонии. В вере. В примирении.Как будто можно было. А потом удивленье:Почему они не были умными? Будто бы слагаетсяИгра причины и следствия. Нет, и это сомнительно.Ответственность ляжет на всякого, кто дышал.Воздухом? Неразумьем? Миражем? Идеей?Неясный, как и всякий, кто жил там и тогда,Исповедуюсь перед вами, мой молодой класс.
Лекция II
Нежные сёстры и матери, возлюбленные и жены.Подумайте о них. Они жили и носили имена.Я видел на раскаленном адриатическом пляжеТогда, между войнами, девушку такой красоты,Что хотел остановить ее в невозвратном мгновенье.Ее стройность, обтянутая шелковым костюмом(До эры синтетических тканей) цвета индигоИли же ультрамарина. Глаза фиалковые,Волосы белокурые, рыжеватые – дочь патрициев,Рыцарских, может, родов, ступающая твердо.Светловолосые юноши, тоже пригожие,Были ей свитой. Сигрид или Инге,Из дома, где запах сигар, благополучие, порядок.