И снова год. Возвращается время подарков.Елки в огнях, гирлянды, музыкальность,Нам, пресвитерианам, католикам, лютеранам,Сладко петь на церковной скамье с другими,Благодарить за то, что мы по-прежнему вместе,За дар вторить Слову, ныне и во веки веков.
Мы радуемся, что нас миновало несчастьеСтран, о которых читаем, где несвободныеПоклоняются идолу-государству, с его именем на устахЖивут и умирают, не зная, что несвободны.Как бы оно там ни было, с нами повсюду Книга,А в ней чудесные знаки, советы и наказы,Негигиеничные, правда, и противоречат рассудку,Но и то хорошо, что есть они – на немой земле.Это как будто костер греет нас в пещере,Когда снаружи стоят огни холодные звезд.
Молчат богословы. А философыНе осмелятся даже спросить: «Что есть истина?»И так, после великих войн, в нерешимости,Почти что по доброй воле, но не совсем,Трудимся с надеждой. А теперь пускай каждыйИсповедует себе. «Воскрес?» – «Не знаю, воскрес ли».
Лекция VI
Безграничная история продолжалась в то мгновение,Когда Он преломил хлеб и выпил вино.Люди рождались, жаждали, умирали.Такие толпы, Господи помилуй! Как это возможно,Что все хотели жить, а нет их?
Воспитательница ведет цепочку дошколятПо мраморным залам музея.Усаживает послушных мальчиков и девочекНа паркет перед большой картиной.Объясняет, говорит: шишак, меч, боги,Гора, облака, орел, молния.Она умеет, а они видят в первый раз.Ее непрочное горло, ее женские органы,Цветное платье, кремы и украшенияОбъяты прощением. А что не объятоПрощением? Неведенье, беззаботность невинныхВопияли бы о мести, взывали к приговору,Если бы я был судьей. Не буду, не есмь.В славе обновляется бедное мгновенье земли.В одновременности, здесь, теперь и во все дниХлеб обращается в плоть, вино в кровь.А то, что невозможно и непереносимо,Становится снова принятым, опознанным.Наверное, утешаю вас. Утешаю и себя.Не слишком утешен. Деревья-канделябрыНесут зеленые свечи. И магнолии цветут.Это тоже действительность. Гулкий шум затихает.Память замыкает свои темные воды.А те, как за стеклом, смотрят, молчат.
(Из книги «Хроники», 1987)
Богословский трактат
1. Такого трактата
Такого трактата молодой человек не напишет.Не думаю всё же, что его диктует страх смерти.Это – после многих попыток – попросту благодаренье,а еще и прощанье с декадентством,в какое впал поэтический язык моего века.
Почему богословие? Ибо первому – быть первым.
А первое – истина. И как раз поэзиясвоим поведеньем перепуганной птицы,бьющейся в прозрачное стекло, подтверждает,что мы не умеем жить в фантасмагории.
Лишь бы в нашу речь действительность вернулась.То есть смысл, невозможный без абсолютной точки отсчета.
2. Поэт, которого крестили
Поэт, которого крестилив деревенском приходском костеле,натолкнулся на трудностииз-за собратьев по вере.Тщетно гадал он, что там творится у них в голове.Подозревал окостенелую травму униженияи компенсацию племенными мифами.А ведь каждый из них, дети, нес бремя своей судьбы.
Противопоставлять «я» и «они» было аморально,
Ибо доказывало, что сам он считает себя чем-то получше.
Легче было твердить с другими молитвы по-английскив церкви Марии-Магдалины в Беркли.
Однажды, въезжая на окружную, откуда один поворотведет в Сан-Франциско, второй – в Сакраменто,
Он подумал, что придется написать богословскийтрактат во искупление грехасамолюбивой гордыни.
3. Не владею
Не владею и не хочу владеть истиной.
Мне пристало странствовать по окраинам ереси.
Чтоб уйти от того, что зовут спокойствием веры,а что попросту самодовольство.
Мои польские собратья по вере любили слова церковной службы,а богословия не любили.
Может, я был монахом в лесном монастыре,что, глядя в окно на разливы реки,писал свой трактат по-латыни, на языке, непонятномдеревенщине в бараньих кожухах.До чего же комично под кривыми заборами местечка,где роются куры в пыли среди улицы,рассуждать об эстетике Бодлера!