В Риме на Кампо ди ФьориКорзины маслин и лимонов,Булыжник вином забрызганИ лепестками цветов.Креветок розовых грудыНа лотках у торговок,Черного виноградаОхапки и персиков пух.
Здесь, на Кампо ди Фьори,Сжигали Джордано Бруно,Палач в кольце любопытныхМелко крестил огонь,Но только угасло пламя —И снова шумели таверны,Корзины маслин и лимоновПокачивались на головах.
Я вспомнил Кампо ди ФьориВ Варшаве, у карусели,В погожий весенний вечер,Под звуки польки лихой.Залпы за стенами геттоГлушила лихая полька,И подлетали парыВ весеннюю теплую синь.А ветер с домов горящихСносил голубками хлопья,И едущие на каруселиЛовили их на лету.Трепал он девушкам юбки,Тот ветер с домов горящих,Смеялись веселые толпыВ варшавский праздничный день.
Мораль извлекая, скажут,Что римляне ли, варшавянеТоргуют, смеются, любятБлиз мученического костра.Другие, возможно, скажутО бренности мира людского,О том, что забвенье приходитПрежде, чем пламень угас.
Я же тогда подумалОб одиночестве в смерти,О том, что, когда ДжорданоВосходил на костер,Не нашел ни единого словаС человечеством попрощаться,С человечеством, что оставалось,В человеческом языке.
Спешили хлебнуть винишка,Торговать мясцом осьминогов,Корзины маслин и лимоновПлыли в шуме толпы.И он был от них далеким,Как будто прошли столетья,А им и мгновенья хватилоВзглянуть на последний взлет.И эти – одни в своей смерти,Уже забытые миром.Как голос дальней планеты,Язык наш уже им чужд.Когда-то всё станет легендой,Тогда, через многие годы,На новом Кампо ди ФьориПоэт разожжет мятеж.
Варшава – Страстная неделя, 1943
Напоминание
И острова минули мы,И вёсны миновали,И девушек, как персикВ пуховых щек овале.Заискрились, мелькнулиСредь зелени неоны.А с гор лились ручьямиГитары перезвоны.Тут губы в поцелуеНад счетчиком мгновенийПроехали асфальтомПод памятников тени.Аэропортов полночьСияла с самолета.О Греции, о ГрецииЗдесь разве помнит кто-то?
Наш мир, что несомненно,К благому изменился.Блистающей машинеПодчинена землица.Несчастье навещаетНесчастнейшие страны,А мы, мы каждый счастливы,Мы без вины, без раны.Судьба к ним затеряетЗапутанные тропы,И отделил нас океанОт той дурной Европы.И кораблям свысóкаДает сигнал СвободаО Греции, о ГрецииЗдесь разве помнит кто-то?
А что война за моремГорит кровавым солнцем?Да это лишь встречаетсяСреди отсталых горцев.У них одно имущество —Накидка из овчины,И жизнь отдать задешевоЖалеть им нет причины.Ну, варвары, способны лишьРасправиться кроваво,Да им ли демократия,Им ли закон и право?
Дождь выпал, на ОлимпеКлубился ветер дымный,Очередями краткимиИграли пули гимны.На скалах эхо пушекОтмеривало времяТем, кто не знает, как такОн без вины задремлет.Они же, хоть виновны,Давали, что имели:Накидку и цепочкуКораллов с губ в ущельи.Дождь отмывает пятна,Ложатся в землю-камень,Кто ж не забыл о Греции?А траурная матерь.Скажи мне, как измеритьДел наших смысл и норов:На пристанях богатствами,Ценой ли договоров?Иль что ни день гасимымСветильником надеи,Что нации на лучшиеИ худшие не делит?Так замолчи, не говори,Что бьются государства,Не то тебе из этих горОтветит праха горстка.И потому-то не забытьСтрану того удела,Что т а м, что начиналось тамНаше общее дело.
Вашингтон, 1947
«Ты человека простого измучил…»
Ты человека простого измучилДа над его же мученьем хохочешьИ со своими шутами хлопочешьЗло и добро обессмыслить получше.
Хоть бы и все пред тобой на колени,Рады, что шкура цела, упадали,Оды чеканя тебе и медали, —Ты не надейся на успокоенье.
Все позабудут – запомнит поэт.Можешь убить его – явится новый.Будет записано дело и слово.
Лучше уж выбери крепкий еловыйСук, и веревку, и зимний рассвет.
Вашингтон, 1950
Баллада
Ежи Анджеевскому
На равнине дерево сухое.Мать сидит в его тенёчке малом.Облупляет вареное яичко,Запивает чаем из бутылки.Видит город, никогда не бывший.В полдень башни и стены так и блещут,Смотрит мать на голубиную стаю,С кладбища до дому возвращаясь.