Позабыли, сынок, позабыли.Из друзей тебя никто не вспоминает.Ребятишек народила невеста,О тебе уж не подумает ночами.Памятники стали по Варшаве,Твое имя не выбито на камне.Только мать, пока жива еще, припомнит,Как смешон ты был и прямо как ребенок.
Под землею Гайцы, под землею,Уж навеки двадцатидвухлетний.И без глаз он, и без рук, без сердца,Ни зимы не знает и ни лета.Что ни год река взрывает льдины,Во бору подснежник расцветает.Кувшины черемухой наполнив,«Сколько лет мне, – спросят, – жить, кукушка?»Под землею Гайцы – не узнает.Что Варшава битву проиграла.Баррикаду, на которой умер,Разобрали потресканные руки.Красной пылью окрашивался ветер,Дождь прошел, и соловей защелкал,Каменщик орал под облаками,Кверху дом подтягивая новый.
– Говорят, сынок, стыдиться надо,Не за правое, мол, дело бился.Мне ли знать, пускай Господь рассудит,Раз нельзя поговорить с тобою.В пыль цветы твои поискрошились,Это засуха, единственный, прости мне,Мало времени, а воду издалёкаНадо брать, когда сюда приходишь.
Мать под деревом платок оправляет,Светят в небе голубиные крылья.Загляделась, задумалась матерь,А простор такой высокий, высокий.Уезжает к городу трамвайчик,Парень с девушкой мчатся вдогонку.Мать и думает: поспеют – не поспеют?Добежали. И вошли на остановке.
1958
Ars Poetica?
Вечно стремился я к форме более емкой,что не была бы ни слишком поэзией, ни слишком прозойи позволяла бы пониманье, не обрекаяавтора и читателя на высочайшие муки.
В самом существе поэзии есть непристойное нечто:из нас возникает вещь, о коей не знали мы, что есть она в нас,и мы моргаем, словно из нас выпрыгнул тигри стал на свету, хлеща хвостом по бокам.
Потому справедливы речи, что поэзию диктует некий дух,но не стоит спешить с завереньем, что этот дух – ангел.Трудно понять, откуда такая гордыня поэтов,коли столь часто стыдятся, едва обнаружив слабость.
Какой человек разумный захотел бы стать вотчиной духов,что им правят, как своим домом, из него кричат чужими языками,а вдобавок, словно еще мало украсть его рот и руку,своей корысти ради меняют его судьбу?
Ибо то, что болезненно, то и ценится нынче,кто-то подумает: я, мол, шучуили же изобрел еще одну манерупревозносить Искусство с помощью иронии.Некогда люди читали только мудрые книги,помогающие перенести боль, а также несчастье.Но это не то же самое, что перелистывать тысячутворений родом прямо из психбольницы.
А мир-то вовсе не тот, чем чудится нам,и мы вовсе не те, что в нашем бреду.Так-то вот люди хранят молчаливую вежливость,завоевывая уважение родственников и соседей.
Польза поэзии в том, что она нам напоминает,как нелегко остаться тем же, самим собой,ибо наш дом распахнут, нету ключа в дверях,а незримые гости ходят туда-сюда.
То, что я тут рассказал, не поэзия, да, согласен.Ибо можно писать стихи только редко и неохотно,по крайней нужде и с тою надеждой,что добрые духи, не злые, выбрали нас инструментом.
Беркли, 1968
Моя верная речь
Моя верная речь,я тебе служил.Что ни ночь, подставлял тебе мисочки с красками,чтобы дать тебе душу, снегиря и кузнечика,сохраненных в моей памяти.
Так прошло много лет.Ты была моей родиной, ибо не стало другой.Я надеялся, ты еще будешь посредницеймежду мной и добрыми людьми,хоть бы двадцать их было, или десять,или даже еще не родились.
Теперь я, признаюсь, не уверен.Временами жизнь мне кажется прошедшей впустую.Ибо ты стала речью подонков,речью неразумных, ненавидящихсебя чуть ли не больше, чем всех чужеземцев,речью доносчиков,речью помешанных,заболевших своей невиновностью.
Но без тебя – кто я?scholar в отдаленной стране,a success, без униженья и страха.Ну правда, кто я без тебя?Философ – как первый встречный.Понимаю, это мне в поученье:ореол индивидуальности отнят,Главный Льстец подстилает ковер багряныйГрешнику из моралите,а в то же самое время волшебный фонарьотбрасывает на полотно картины людских и божеских страданий.