Процокают у Тамки каблучки,Призывный полушепот, и в бурьянникУходит парочка. В тени незримый,Молчит дежурный, только ухо ловитИх слабый смех в густой постели мрака.
Ни жалость одолеть он не умеет,Ни выразить их общую судьбу.Рабочий и простая поблядушкаПеред ужасным восходящим солнцем.
И, может, поразмыслит он позднее,Что стало с ними в днях или веках.
III. Дух истории
Когда со статуй краска опадает,Когда законов буква опадает,Сознанье голо, как зеница ока.
Когда на сталь, на съёженные листьяЛетят огнем из книг сухие листья,Добра и зла ничем не скрыто древо.
Когда на грядках гаснет крыл холстина,Когда трещит железо, как холстина,Солома остается да навоз.
По колким стежкам, в рощах мазовецких,В песке меж Губернаторством и Рейхом,Ступают ноги плоские крестьянки.Пристанет, на сосёнку обопрется,Занозу вынет из подошвы пыльной,И масляный брусок в тряпице мокройМузейный слепок снимет со спины.У переправы бой, квохтанье кур,Из кузовков повысунулись гуси,А в городах прочиркивают пулиПо плитам, по кисетам с табаком.И в пригороде, в глиняном карьере,Всю ночь кончается старик-еврей,Лишь на рассвете вой его утихнет.Седая Висла омывает лозыИ сносит камешки, катясь широко.И хлюпают колеса парохода,Набитого мешочниками. ШестВ теченье тычет Стасек или Генек,Покрикивая: «Метар! Метар двадцать!»
Где дым от крематория клубитсяИ где по деревням звонят к вечерне,Гуляет Дух Истории довольный.Милы ему после потопа страны,Готовые принять любую форму.Мелькает на задворках та же юбкаВ Аравии, и в Индии, и в Польше.
Он пó небу распластывает пальцы.Под ними едет на велосипедеОрганизатор сети контрразведки,Кругов военных лондонский посланец.Внизу, как жито, мелки осокори,Ведущие от дома до усадьбы,А там сидят, усталые, в столовойРебята в офицерских сапогах.Усы возниц запорошило пылью.Поэт его узнал уже, увидел,Злобога, у которого во властиИ время, и судьба поденок-царств.Его лицо размером в десять лун,На шее бусы из голов кровящих.Кто не признал его – жезлом задетый,Заговорится и утратит разум.Кто поклонился – будет лишь слугою,Ему презреньем господин отплатит.
Венки лавровые, лужайки, лютни!Куда вы делись, дамы и князья!Вас можно было распотешить лестью,В припрыжке ловкой кошелек словить.Он жаждет большего – души и плоти.
Кто ты, властитель? Долги эти ночи.Не ты ли ведом нам как Дух Земли,Что сбрасывает гусеницу с грушиНа прокормленье черному дрозду?Что дохлыми жуками устилаетПостельку луковицы гиацинта?
Губитель, ты и он – одно и то же ль?Он, неотступный, он, товарищ верный.Как часто нашей он водил рукоюПо гладкой шее и спине деви´чьей,Когда бредут в июльский вечер парыЛугами к озеру под запах сосен,Гармоника наигрывает небыльПро острова влюбленных в океане.Теперь мотив забыт, и вспомнить страшно.Как часто он же нам, краса и слава,Ликующий тетеревиный клич,Иронией умел скривить улыбку,Нашептывая, что весенний воздух,Трель соловья и наше вдохновенье —Всего лишь его щедрая наживка,Чтоб совершалось продолженье рода,Что кровь остынет и, покрыты ржою,В гниющем пурпуре мы погрузимсяВ тот прах, что миллионы лет копился,Где нас заждался прадед-питекантроп.
Скажи, в разумном гегелевском фракеЛюбитель диких ветреных сторонок,Ты что же, имя поменял – и только?
Подпольные листки в холщовой сумке.Поэту слышен смех его могучий:Я в наказанье разума лишил их.Никто не встанет мне наперекор.
Где слово, что грядущего достигнет,Где слово, что спасет людское счастье,Которое так пахнет теплым хлебом,Когда язык поэзии не знаетТого, что выпало потомкам поздним?Мы не обучены, не представляем,Как слить Свободу и Необходимость.
К двум крайностям во сне клонится ум.Погибель неземных и осиянных:Ища небес, материю презрели.В ней радость, сила жизни и тепло.Погибель грузных и благоразумных:Рассветную звезду во лжи утопят —Тот дар, что выше смерти и природы.
Подпольные листки в холщовой сумке.Крошится пропагандная поэма.Не зная, что к чему, звучит фальшиво.От сильных чувств поэзия смолкает,Еще твердит далекие призывы,Но содержание ей не в подъем.В наш век есть то, чего не увидалиДвадцатилетние варшавские поэты, —То, что идеям сдастся, не ДавидамС пращою. У больничного порогаВот так стремишься только раз, последний,Понять и смех детей, и птичье пенье,Пока еще не заперты ворота,И, к завтрашним решеньям равнодушный,Ты цепко верен нынешней минуте.Над старой баррикадой не вставалиНародов зори и заветы предков.Стояла раненая БогоматерьНад желтым полем и венком полегших.