Дядя, по всей видимости, не понял, что творится у нее в душе, а в молчании племянницы усмотрел презрение к собственной персоне, потому что во весь голос выпалил:
— Ясно. Все вы, женщины, одинаковы. Вам бы только попить у мужчины крови. Да твоя тетка — единственная женщина, которую я вообще когда-либо знал. А вокруг было много других, и, надо сказать, чертовски хорошеньких. Мисс Сассимаут, например. Так что нечего все на лень списывать. Просто Пайпер единственная, с кем мне хотелось…
Шарлотта поспешила его перебить, не желая слышать ни слова больше:
— Я вам верю, дядя.
Может, она заблуждалась? Может, верность и в самом деле является доказательством любви?
Между примирившимися родственниками снова воцарилось неловкое молчание.
Граф смущенно кашлянул:
— Пайпер еще кое-что говорила. Нет, Шарлотта этого не вынесет!
— Дядя, я ценю вашу откровенность, — сказала она, чувствуя, как начинают дрожать руки, — но не уверена, что смогу выслушать дальнейшие подробности ваших супружеских отношений.
— Да нет, не об этом. Она говорила о тебе.
— О! — девушка предполагала, что день свадьбы станет для нее пыткой, но это уж слишком!
— Она сказала, что мы, наверное, жестоко обошлись с тобой Ты, дескать, потеряла родителей. Я ответил, что я потерял брата, а ведь он много для меня значил. Лучшего друга во всем мире не найти. И он был достойным графом. Мне даже в голову не приходило, что я когда-нибудь унаследую титул.
Шарлотта мысленно вернулась к тем дням, когда родители были живы, и дядя с семьей наведывался к ним. Он всегда был таким же шумным и напористым, но раньше он был, как будто… немного мягче.
— Но Пайпер сказала, что потерять брата вовсе не то, что потерять родителей, и что любой дурак это понимает, — граф нахмурившись смотрел перед собой. — Что ж, я этого не понимал.
— Мужчинам свойственно иногда проявлять недостаточную чуткость, — отозвалась Шарлотта, намерений прибегнув к обобщению.
— Ну откуда нам знать всю эту чепуху про любовь и чувства? Никто нам не рассказывает о них, пока из-за этого не разгораются ссоры. Как бы там ни было, Пайпер говорит, что мы были недостаточно добры к тебе. Может, стоило сначала вывести тебя в свет хотя бы на один сезон, как ты хотела, а уже потом выдавать замуж. Она даже сказала, что ты была права насчет Говарда. Так вот, я хочу сказать… Прошли годы, но я никогда не желал… Твой отец и я, мы всегда были…
Дядя — жалкий, ограниченный деспот — пытался признать, что был неправ. Шарлотта знала: очень немногие люди, зрелые или молодые, богатые или бедные, способны на такое. Правду сказать, и сама она не преуспела в этом искусстве. Поэтому, оборвав сбивчивую речь графа, она сказала:
— Я понимаю, вы сделали все, что было в ваших силах. И, зная его вздорный характер и отношение к людям и к жизни, девушка подумала, что так оно, наверное, и было.
Адорна твердо решила, что не заплачет. Свадьба — это праздник, а не похороны, но многие склонны отождествлять эти события. Она сядет на фамильную скамью и станет ждать, когда Шарлотта пройдет мимо. А тем временем будет думать о чем-нибудь светлом и радостном. В конце концов, раньше она никогда не плакала на свадьбах…
— Бабушка! — обтянутая перчаткой крошечная ручка Лейлы дергала обшитую кружевами юбку Адорны. — А почему папа стоит такой злющий?
Виконтесса покосилась на пальчики, комкавшие ее наряд. Лейла тут же отдернула руку. Адорна посмотрела на девочку, сидевшую рядом с ней на скамье.
— Почему же он злющий? Он просто серьезный. Он счастлив.
Лейла покачала головой. Если не считать зажатой в ручке смятой розы из букета Шарлотты, девочка сегодня выглядела очень даже прилично в своем бархатном розовом платье.
— Что-то он не выглядит счастливым.
— Ну почему? Просто он немного волнуется. Робби перегнулся через сестру и громко зашептал:
— А чего он такой насупленный?
— Не насупленный, — не сдавалась Адорна, — просто мужчинам всегда не терпится, чтобы официальная часть поскорее закончилась.
— А, — с пониманием кивнул Робби, — чтобы можно было начать спаривание.
Дядя Рэнсом прикрыл ладонью рот, пряча улыбку. Адорна сделала страдальческое лицо и жестом предоставила Рэнсому взять мальчика на себя. Но ему не только была знакома эта гримаска виконтессы, он так же хорошо знал, что за ней кроется.
— Все будет хорошо, бабушка, — погладила ее по руке Лейла. — Не бойся. Тебе же не придется выступать перед всеми, и никто не будет смеяться над тем, как ты говоришь.
Сначала Адорну умилило то, что девочка пытается ее поддержать. Но вдруг она поймала себя на мысли…
— Погоди, над тобой кто-то смеялся?
Сзади зашикали. Наверное, Бакнелл, страдающий от очередного приступа воинственного благонравия. К черту Бакнелла!
— Тебя кто-то дразнил, милая?
— Да нет, — губки Лейлы дрогнули. — Совсем немного. Робби снова наклонился к ним:
— Альфред, сын викария, смеялся над ее акцентом. До слез довел, — мальчик откинулся на спинку, скрестив руки на груди.
Видимо, братская любовь взяла верх над недавно зародившейся дружбой, особенно когда Альфред вздумал поиздеваться над Лейлой, которая говорила с таким же, акцентом, как и ее брат.
— Я не плакала, — возразила девочка. Робби измученно вздохнул.
— Может, всего один раз, и то недолго, — согласилась девочка. — Этот глупый мальчишка не дождется от меня слез.
Глядя на худенькое личико Лейлы, ее гордо поднятый подбородок, тонкую рослую фигурку и густые темные волосы, Адорна в который раз поразилась ее сходству с теткой Джейн, бесстрашие, умение любить, честность и прямолинейность которой ее всегда восхищали. Всеми этими качествами была щедро наделена и ее внучка.
А Робби? В нем Адорна видела упрямо выдающуюся вперед нижнюю губу Винтера, задатки твердого характера, и… умение обращаться с клинком. Закрыв глаза, виконтесса вспоминала, как девятилетний Винтер изрезал перочинным ножом ее стол. Тогда она только посмеялась над его шалостью. В ушах прозвучал голос мужа, такой теплый, родной: «Адорна, без детской любви ты зачахнешь и быстро состаришься». Любовь к ребенку, смех над его проделками — вот что Генри считал верным средством борьбы с возрастом. И был прав. До самой смерти он сохранил в себе молодость духа, за что она его и любила.
Конечно для Адорны, которая привыкла к жизни женщины, не обремененной заботами о многочисленном потомстве, Робби и Лейла оказались настоящим испытанием, но она всегда безумно любила детей. Она посмотрела на Винтера, красивого и подтянутого. Его же взгляд был прикован к входной двери. За его спиной играл, переливался сотней красок, древний витраж. В глазах защипало, и виконтесса сморгнула.
Нет, она не будет плакать. Не станет вспоминать, как рисовала этот день в своем воображении много лет назад, склонившись над колыбелькой сына, как боялась все эти годы, что ее мечтам никогда не сбыться. Но скоро… ах, быть может, совсем скоро у нее появятся еще внучата. Как же она их будет баловать!
Краем глаза Адорна заметила, как Робби обнял Лейлу за плечи. Ее новые внуки будут говорить без акцента. И цвет их кожи будет таким же, как у всех англичан. У них будут оба родителя — отец и мать. И они не будут нуждаться в Адорне. А Робби в ней нуждался. И Лейла. От этого неожиданно посланного ей небесами откровения виконтесса всхлипнула и, спохватившись, прижала к губам обтянутые перчаткой пальцы.
— Бабушка, — шепотом позвала Лейла.
Адорна хотела ответить, как ни в чем не бывало, но как это сделать, если по щекам в три ручья бегут слезы?
— Что это с ней? — громко спросил Робби, забыв, что они в церкви.
Тетушка Джейн шикнула на него.
— Это от радости, — тихонько пояснила она.
— Как-то странно люди здесь радуются, — по-мальчишески задиристо отозвался Робби.