— Все любят подарки, так что открывай!
Я провожу пальцами по обёртке и цепляюсь за края бумаги. Большой и плотный квадрат, но, к моему удивлению, не тяжелый. Моё терпение лопается на третьем кусочке сточка, которым закреплена бумага, и я нетерпеливо разрываю упаковку.
Моё сердце замирает.
Мой взгляд скользит по поверхности холста на котором изображён я. Мои пальцы впиваются в картину настолько сильно, будто она в скором времени испарится. Глаза изучают каждый миллиметр, а мозг отказывается воспринять эту реалистичную картину как что-то реальное.
Я любил наблюдать за Эрин, когда она рисовала в мастерской. Она никогда не видела меня, но я часто находился рядом и, признаюсь, зрелища красивее, чем она, сидящая на полу в моей рубашке с безобразным пучком на голове и с кисточкой в зубах, я не видел.
В её мастерской всегда был беспорядок, такой же как и на её деревянной палитре, которую она всегда держала двумя пальчиками в левой руке. Эрин никогда не рисовала постепенно. Её кисточка с краской на кончике словно танцевала латину, резко перетекая в балет, а затем приобретая окрас хип-хопа. Её выражение лица менялось не так часто, ведь всё было заложено в движениях.
Она такая непоседливая.
Я заметил, что Эрин очень сконцентрирована во время написания картины, но её концентрация распространяется только на разум, а тело совсем не поддавалось контролю. Она ёрзала, скрещала ноги, садилась на шпагат, вставала на одно колено, затем вставала на оба, ложилась на живот и наблюдала за работой снизу, а затем она могла резко вскочить на ноги, засмеяться и начать хаотично тыркать холст кисточкой.
В такие моменты я считал её сумасшедшей.
Однажды она нарисовала голубой закат с парочкой облаков, в виде сахарной ваты. Картина была написана за три часа. Должно быть это странно, сидеть в дверном проёме и наблюдать за тем, как кто-то рисует на протяжении трёх часов.
Ну и пусть, я буду этим странным.
По завершению картины, Эрин поставила холст возле стены и встала в другой конец комнаты. Я не видел то, как она смотрела на работу, но я резко рассмеялся, когда дверная щелочка расширилась и перед глазами оказался силуэт Эрин во весь рост. Её лицо, непослушные пряди волос, свисающие вдоль ушей, шея, ключицы, рукава рубашки, ноги, пальцы...всё было в пятнах краски.
Неожиданно я почувствовал себя отцом, который застал своего испачканного в грязи ребёнка, но вместо того, чтобы захотеть умыть её, у меня возникло желание просто смотреть на неё.
При виде меня, она ничего не сказала, а лишь протянула руку и провела меня вглубь мастерской, затем положила маленькую подушку на пол и указала сесть на неё.
К моему удивлению, всё происходило в тишине, но мне даже не хотелось говорить что-либо.
Она всучила мне кисточку с оранжевой краской и перевела взгляд на картину. Я не сразу понял, что я должен был сделать, по её мнению, поэтому сидел, как глупец с кисточкой напротив заката. Мы оба смотрели на картину и молчали, но, чем дольше мы сидели, тем интереснее наша беседа становилась. У меня сложилось такое впечатление, что это была вовсе не тишина, а самый оживленный разговор, в котором я когда-либо принимал участие.
Когда у Эрин появилось желание сменить тему разговора, она взяла мою руку и стала вести ею по холсту, покрывая идеальный голубой закат оранжевым с проблесками желтого, как будто цвет не был хорошо размешан. Звук, который исходил от трения кисточки по поверхности холста напоминал легкое шкворчание и брызги капель воды. Я вдруг обрёл силу над своим телом и стал водить кисточкой самостоятельно. Отсутствие тёплой ладони Эрин, вскружило голову и меня стало уносить в нирвану.
Я разбушевался и уже сам стал макать кисточку в разные цвета, создавая новые узоры и оттенки. Стало так легко и в то же время дико. Легко в сердце, но дико вокруг него.
В тот момент я осознал, почему Эрин любит рисовать. В картинах она выражает свои мысли, переживания, вкладывает эмоции и силы.
Я стал иначе смотреть на её работы, когда она познакомила меня с процессом вкладывания части себя в картины. Мне всегда было интересно, почему все её картины так отличаются друг от друга, ведь раньше видел работы многих художников и каждый из них работал в определённом стиле. Мог сразу сказать, чем отличались работы Пикассо от Ван Гога, Моне от Мане, Дега от Сезана, но я затруднялся характеризовать её стиль одним словом. Эрин рисовала всё, начиная от примитивных натюрмортов, пейзажей, простых зарисовок в уголке тетради карандашом, ню, то бишь, изобразительное искусство, посвященное изображению нагого тела, преимущественно женского, которое, поначалу, травмировало её сознание, как рассказывала она в начале учёбы, и заканчивая портретами. От идеальных и точных форм до хаотичного выбора композиции и цветов, которые, словно совсем не из этой оперы, но, чем дольше я смотрел, тем больше я понимал смысл и задумку. Не всегда до конца, но я старался.