Я замахиваюсь, вспоминая всё, что мне когда-либо сделал Вадим.
– Марк, остановись!
За спиной доносится звонкий крик, и я медленно оборачиваюсь, опуская руку.
Эрин.
Она быстро приближается ко мне, и её волосы хаотично разлетаются на ветру.
Я думал об этой девчонке целый день, но нашу встречу представлял не так.
Вдруг тишина. Колкое ощущение в области рёбер.
Я падаю в сторону, и Вадим уже надо мной.
Мне тяжело дышать.
– Снова она, – фыркает он, – у тебя вкусы так сильно поменялись? Ты неисправим, Марк!
Мне становится отвратительно от его слов, и я пытаюсь оттолкнуть его, ударив коленом по спине, но безуспешно.
Удар в челюсть. Несильный, но ощутимый. Лёгкий звон в ушах.
– Они же убьют друг друга, – женский крик разъедает слух, путающийся со звоном, – остановите их, чего вы стоите?
Слегка приподнимаю голову и вижу, как она размахивает руками от возмущения. Алекс перегородил ей дорогу.
Я хватаю Вадима за руку прежде, чем он успевает нанести второй удар, и спихиваю его. Бью коленом в живот. Он пыхтит и сворачивается калачиком.
Вилл пытается поднять Вадима, но тот отталкивает его и продолжает лежать в паре метров от меня.
Я часто дышу и откидываю голову назад, лёжа на спине в помятой из-за драки траве. Веки становятся неподъёмными, и я закрываю их. Возникает лёгкое ощущение невесомости. Ощутив две тёплые ладони на своей груди, медленно приоткрываю глаза. Появляется Эрин.
Волосы свисают на лицо, и она откидывает их рукой, взволнованно смотря на меня. Глаза бегают по моему телу, и губы начинают шевелиться. Прекрасные губы. Мои любимые губы. Как давно я их не чувствовал. Как я давно не чувствовал её прикосновений.
– Марк, ты меня слышишь? – спрашивает она, и я киваю в ответ.
Она пытается меня приподнять, держа одной рукой за плечо, а второй – за локоть, приподнимая.
Смешная.
Пытается меня поднять.
Я напрягаю живот, чтобы встать, и со стороны подходят Алекс с Виллом. Я мгновенно оказываюсь на ногах.
Такая помощь, будто меня только что избили, а не Вадима.
– Можешь стоять? – взволнованно спрашивает Эрин.
Я ухмыляюсь.
– Я получил один слабый удар, конечно могу!
– Надо обработать раны, – говорит она.
Какие раны? Она собирается вылечивать Вадима?
Невольным образом опускаю взгляд на свою руку, которая изливается кровью. Вторая в таком же состоянии. Я выпускаю обречённый вздох со дна лёгких и разминаю пальцы. Руки до сих пор пульсируют.
Алекс открывает дверь в трейлер, и мы заходим внутрь. Моментально падаю на кровать и закрываю глаза.
На душе тяжесть. Не могу поверить в то, что Вадим смог так поступить. Мне всегда казалось, что у нас иные отношения. Я считал его семьёй.
Вспышка. Скрип. Ещё один скрип, но на сей раз длиннее и глубже. Этот звук разъедает слух. Он его разрушает.
Грохот.
Прожектор разбивается , и все его части разлетаются по сцене. Отголоски скрипа в ушах.
Голова пульсирует.
Хватаюсь обеими руками за голову и сжимаю её в области висков пальцами. Сильно жмурюсь.
Внутри всё сжимается. Снова скрип.
Хватаюсь за наушники и отбрасываю их в разные стороны. Отголоски скрипа и шкворчания, как отголоски, пронзают мой разум.
Хлопок, и я открываю глаза.
– Эрин, зачем ты пошла за нами? – спрашивает Алекс.
– Где здесь аптечка? – проигнорировав вопрос, она проносится мимо меня, обдувая ветерком.
– В шкафу над раковиной, – говорит Вилл, – нет, левее.
– Эрин, ты можешь идти. Я обработаю, – говорит Карлос, и я запрокидываю голову назад.
– Я сделаю, – резко отвечает она и приземляется на кровать рядом со мной.
Эрин берёт мою руку, и я чувствую тёплое мокрое полотенце на руке. Я зажимаю глаза, и она замечает это.
– Больно? Потерпи немного, – обеспокоенно говорит она.
Она аккуратно поднимает полотенце и начинает дуть на окровавленные костяшки пальцев.
Как же приятно.
Я всегда наблюдал за тем, как мамы друзей ухаживают за ними. Когда мы с парнями играли в футбол и кто-то получал раны, мамы всегда обрабатывали такие раны и делали то, что делает Эрин губами. Я и представить не мог, что это так приятно. Боль потихоньку становится не такой пронзающей и жгучей.
Мама никогда не обрабатывала мои ссадины, и папа тоже этого не делал. Я сам всегда заклеивал всё пластырем. Даже не знал, что нужно обрабатывать. Меня этому никто никогда не учил.
Отец всегда говорил, что настоящий мужик должен уметь терпеть боль и всегда после падения отряхнуться и продолжить двигаться как ни в чем не бывало. Он всегда говорил, что проявляют слабость только те, кто не способен её скрывать, а если не способен, значит, являешься слабаком. Я таким не хотел быть, поэтому держал всё в себе, и вскоре это вошло в привычку.