Двумя пальцами держу острый подбородок самой красивой женщины, не отрывая взгляд с её пухлых малиновых губ. Эрин, не спеша, проводит верхним рядом зубов по нижней губе и та покрывается блеском. Её губы пересохли. Я настолько близок к ней, что слышу бешеный ритм её сердца.
Обхватив талию одной рукой, её пальцы стали гулять по моей щеке. Резко развернув её, она прильнула к моим губам. По телу разошлись мурашки, и я ощутил головокружение. Черт. Прижимаю её к себе. Целую, ощущая, как нежность обжигает моё сердце в груди похлеще любой страсти к этой девчонке, в которой я обрёл целый мир. Мы переплетаемся так плотно, что меня разрывает, буквально терзает от яркого ощущения её тепла, женственности, словно безмятежная река энергии, наполняющей меня изнутри, впадая в противоречивый океан моей души.
Её настолько много во мне, что она пропитывает каждый атом моей материальной реальности.
Я чувствую её так сильно в себе. Как будто...я голодал ею и никак не мог насытиться ею. Сколько бы не вдыхал её кожу, запах волос, которые всегда пахли цитрусами, сколько бы не пил её мед...Я ел её всё время, но всё так же оставался голодным.
Я смотрю на неё и, клянусь, не вижу границ между помешательством и здравым смыслом. Хоть я и знаю наизусть каждую её родинку, каждый шрам и историю, которая кроется за ними. Хоть я и выучил каждый её взгляд и томный шаг, и вдохнул каждую нотку опьяняющего аромата-я так и не понял, почему эта мудрость, нежность, демоническая страсть и искренность досталась именно мне.
Утыкаясь друг другу в мягкую кожу, ловлю себя на мысли, что только ради запаха её распущенных, тёмных волос, которые я перебираю словно струны арфы, я дышу.
— Упс-с, снова гладить рубашку придётся!— взгляд хищницы сменил детский азарт и нотки невинности указали на разброшенную одежду по всей комнате.
— Мне всё равно она не нравилась.
Я рисую на её ровной спине непонятные узоры, утыкаясь в небольшие бугорки её изящных лопаток, пишу своими неуклюжими пальцами признания в любви, а она шепотом читает их вслух. Могу со стопроцентной уверенностью сказать, что даже, когда не вижу её лицо, но точечно прикасаюсь к ней, она улыбается, прикрывая свои миндальные глаза.
Кажется...я сдался ей в плен. Дрожь от которой мои пальцы просто немели, а язык становился, как после алкоголя.
Я выстраиваю дорожку мокрых поцелуев вдоль её позвоночника и целую за ухом. Эрин выпускает дрожащий стон.
— Ты знаешь, что опаздываешь на свой же праздник?— ласково спрашивает она и я выпускаю шумный вздох из груди.
Снова одевшись, я проверяю время. Если я не хочу, чтобы друзья отправились на поиски меня с собаками-ищейками, мне стоит поспешить.
— Ты очень красивый,— с восхищением и любовь в глазах, говорит Эрин.
— А что это мы держим за спиной?— я медленно и осторожно приближаюсь к ней.
— Поня-ятия не имею о чём вы говорите, сударь,— загадочно и ехидно улыбнувшись, Эрин попятилась назад.
Эрин упирается в стену и я вплотную прижимаюсь к ней грудью. Грубыми пальцами шагаю по её руке и хватка ослабевает. Я вытягиваю плотный и большой квадрат, упакованный в красную подарочную бумагу с серебристыми извилистыми линиями. Эрин знает, что красный является моим любимым цветом.
— Я хотела отдать его ещё утром.
— Я же говорил, что не люблю подарки.
Эрин закатывает глаза, и складывает руки на груди. Она пытается выглядеть серьёзно, стоя передо мной в одной лишь футболке Губки Боба. Смешная.
— Все любят подарки, так что открывай!
Я провожу пальцами по обёртке и цепляюсь за края бумаги. Большой и плотный квадрат, но, к моему удивлению, нетяжелый. Моё терпение лопается на третьем кусочке сточка, которым закреплена бумага и я нетерпеливо разрываю упаковку.
Моё сердце замирает.
Мой взгляд скользит по поверхности холста на котором изображён я. Мои пальцы впиваются в картину настолько сильно, будто она в скором времени испарится. Глаза изучают каждый миллиметр, а мозг отказывается воспринять эту реалистичную картину как что-то реальное.
Я любил наблюдать за Эрин, когда она рисовала в мастерской. Она никогда не видела меня, но я часто находился рядом и, признаюсь, зрелища красивее, чем она, сидящая на полу в моей рубашке с безобразным пучком на голове и с кисточкой в зубах, я не видал. В её мастерской всегда был беспорядок, такой же как и на её деревянной палитре, которую она всегда держала двумя пальчиками в левой руке. Эрин никогда не рисовала постепенно. Её кисточка с краской на кончике словно танцевала латину, резко перетекая в балет, а затем приобретая окрас хип-хопа. Её выражение лица менялось не так часто, скорее всё было заложено в движениях. Она такая непоседливая. Я заметил, что Эрин очень сконцентрирована вовремя написания картины, но её концентрация распространяется только на разум, ведь её тело не поддавалось контролю. Она ёрзала, скрещала ноги, садилась на шпагат, вставала на одно колено, затем вставала на оба, ложилась на живот и наблюдала за работой снизу, а потом она могла резко вскочить на ноги, засмеяться и начать хаотично тыркать холст кисточкой.