В такие моменты я считал её сумасшедшей.
Однажды она нарисовала голубой закат с парочкой облаков, в виде сахарной ваты. Картина была написана за три часа. Должно быть это странно, сидеть в дверном проёме и наблюдать за тем, как кто-то рисует на протяжении трёх часов. Ну и пусть, я буду этим странным. По завершению картины, Эрин поставила холст возле стены и встала в другой конец комнаты. Я не видел то, как она смотрела на работу, но я резко рассмеялся, когда дверная щелочка расширилась и перед глазами оказался силуэт Эрин во весь рост. Её лицо, непослушные пряди волос, свисающие вдоль ушей, шея, ключицы, рукава рубашки, ноги, пальцы...всё было в пятнах краски. Неожиданно я почувствовал себя отцом, который застал своего испачканного в грязи ребёнка, но вместо того, чтобы захотеть умыть её, у меня возникло желание просто смотреть на неё. При виде меня, она ничего не сказала, а лишь протянула руку и провела меня вглубь мастерской. Положила маленькую подушку на пол и указала сесть на неё.
К моему удивлению, всё происходило в тишине, но мне даже не хотелось говорить что-либо.
Она всучила мне кисточку с оранжевой краской и перевела взгляд на картину. Я не сразу понял, что я должен был сделать, по её мнению, поэтому сидел как глупец с кисточкой напротив заката. Мы оба смотрели на закат и молчали, но, чем дольше мы сидели, тем интереснее наша беседа становилась. У меня сложилось такое впечатление, что это была вовсе не тишина, а самый оживленный разговор, в котором я когда-либо принимал участие.
Когда у Эрин появилось желание сменить тему разговора, она взяла мою руку и стала вести ею по холсту, покрывая идеальный голубой закат оранжевым с проблесками желтого, как будто цвет не был хорошо размешан. Звук, который исходил от трения кисточки по поверхности холста напоминал легкое шкворчание и брызги капель воды. Я вдруг обрёл силу над своим телом и стал водить кисточкой самостоятельно. Отсутствие тёплой ладони Эрин, вскружило голову и меня стало уносить в нирвану. Я разбушевался и уже сам стал макать кисточку в разные цвета, создавая новые узоры и оттенки. Стало так легко и в то же время дико. Легко в сердце, но дико вокруг него.
В тот момент я осознал, почему Эрин любит рисовать. В картинах она выражает свои мысли, переживания, вкладывает эмоции и силы.
Я стал иначе смотреть на её работы, когда она познакомила меня с процессом вкладывания части себя в картины. Мне всегда было интересно, почему все её картины так отличаются друг от друга, ведь раньше видел работы многих художников и каждый из них работал в определённом стиле. Мог сразу сказать, чем отличались работы Пикассо от Ван Гога, Моне от Мане, Дега от Сезана, но я затруднялся характеризовать её стиль одним словом. Эрин рисовала всё, начиная от примитивных натюрмортов, пейзажей, простых зарисовок в уголке тетради карандашом, ню, то бишь, изобразительное искусство, посвященное изображению нагого тела, преимущественно женского, которое поначалу травмировало её сознание, как рассказывала она, в начале учёбы, заканчивая портретами. От идеальных и точных форм до хаотичного выбора композиции и цветов, которые, словно совсем не из этой оперы, но, чем дольше я смотрел, тем больше я понимал смысл и задумку. Не всегда до конца, но я старался.
Всегда желал узнать, чем занята голова этой прекрасной женщины и, когда я стал получать желаемое, мне стало хотеться большего. Я стал сгорать от желания, от желания заполнить её голову мыслями лишь обо мне и желанием подчинить её. Мы оба стали сгорать от этого желания. Она словно искра, которая светит ярко даже во тьме, а я, всё покрывающая ночью, мгла. Её движения всегда грациозны. Мои агрессивны. Мы стали бороться друг с другом, желая друг друга даже не любить, а уничтожить. Нашу битву всегда сопровождали крики, а после, в словесной баталии, наши языки сплетались в узел, подобно змеям, в горячем и диком поцелуе. Она горит в моих руках, а я питаю ею свою усталую душу.
— Тебе не нравится твой портрет?— мягким голоском спрашивает Эрин, округляя обворожительные глаза и хлопая пушистыми ресницами.