Внезапно Филипп остановился, замер, всматриваясь вперед. Я застыла в двух шагах от него. Зверь? Человек?
Все так же ни слова ни говоря, словно забыв обо мне, Филипп начал стаскивать ружье со спины.
Глава девятая
Снег вился перед глазами и не давал рассмотреть, что же там, впереди, что нам угрожает. Даже если я смогла бы выглянуть из-за плеча Филиппа, я не увидела бы ничего, а Филипп медленно поднял ружье и нацелил его отнюдь не на зверя. Дуло смотрело слишком высоко.
Я начала читать молитву. Как говорила моя мачеха: нет выхода — молись, но ее наставления я вспомнила только сейчас. И против воли мои губы растянула улыбка, предвестница истерики. Пока я была одна, я боролась. Сейчас я решила, что все зависит не от меня.
Грохнул выстрел. Меня обсыпало снегом, кажется, сорвалась шишка и больно ударила меня по спине, и я не успела опомниться, как Филипп указал рукой с зажатым в ней ружьем в сторону.
— Давайте-ка выбираться на дорогу, миледи, кто знает, там тяжко идти, зато поспокойнее.
Я оценила сугробы, через которые нам предстояло пробраться, и недовольно нахмурилась, но Филипп не дал мне поразмышлять. Для слуги подтолкнуть госпожу было почти что кощунством, оскорблением чести дамы — бесспорно, но он это сделал, и я беспомощно заморгала. Воспитание, вбитое в меня, было сильнее, чем все доводы разума и опасность, и пока я пыталась не утонуть в снегу, меня беспокоила мысль — стоит ли рассказать и об этом.
Филипп сжалился. Он повесил ружье на спину, обошел меня прямо по сугробам, побрел впереди, я оглянулась, конечно, надеясь рассмотреть нечто, преградившее нам путь, но за снегом не увидела даже темной тени на снегу.
Идти по тракту оказалось намного сложнее, чем по лесу, и я дважды упала, не удержавшись на льду.
— Ваша милость, сапожки ваши никуда не годятся, — издалека начал Филипп, стараясь смотреть в сторону усадьбы, а не на меня. — Позвольте я понесу вас. Говорил же, миледи, так и будет, а вы мне не верили.
Я отказалась, но когда в третий раз упала и ударилась так, что на глаза навернулись слезы, махнула рукой. Ушибленное колено болело, и я боялась, что еще раз упаду и расшибусь намного сильнее.
Филипп был крестьянином, а не лордом. Манеры и такт были ему незнакомы. Он перекинул меня через плечо, как на крестьянских свадьбах таскали невест — до храма Ясных, а потом и обратно, и несмотря на все увещевания священников, искоренить это язычество не удавалось вот уже сколько веков. Но невестам и молодым женам доставались какие-нибудь минуты, а я висела так уже четверть часа, и голова у меня начинала раскалываться.
Я говорила себе, что скоро я буду дома и все мучения и испытания кончатся. Филипп с деликатностью, на которую сложно было рассчитывать, прижимал к себе мои ноги, закутанные в полы дохи, и хотя бы ветер меня не донимал. Снег то прекращался, то начинал идти пуще прежнего, и с моих волос слетали капли.
Когда я уже решила, что сознание начало меня покидать от прилива крови, Филипп опустил меня наземь.
— Усадьба, миледи, лучше вам здесь самой пройти, а то вдруг увидят.
Я представила себе лицо моего мужа, когда ему сообщат, что я вернулась. Он расценит это как непослушание и, может быть, не поверит Филиппу, потому что кто знает, кому больше послушен слуга, хозяину или хозяйке. Но к воротам я очень спешила, опередила Филиппа, который устал не меньше меня, и заколотила в них что есть силы.
— Откройте! Откройте мне! Немедленно! Кто там!
Мой муж, повар Алоиз, который, казалось, вообще не выходил никуда из кухни, Джаспер и тот мальчишка, чье имя я так и не узнала, Маркус, которого я сама бы где-нибудь заперла, и все. Кто ожидал, что я буду биться в ворота усадьбы?
Но мне открыли. Я узнала этого человека — я видела его из окна, он ухаживал за лошадьми, но, насколько я знала, он не оставался на ночь в усадьбе. Из-за пятен крови, возможно, мой муж приказал собрать как можно больше людей.
— Ваша милость? — изумился конюх. — Филипп? Ясные, что случилось? — И, не дожидаясь какого-нибудь ответа и даже не подумав запереть за нами ворота, он кинулся в дом, громко вопя: — Ее милость! Ее милость вернулась! На ее милость напали!
Пока я дошла до крыльца, на него высыпали все. Алоиз, поварята, Маркус, дородная крестьянка-скотница, пара плечистых бородатых мужиков. Кто-то, возможно, и оставался в доме, и скорее всего это был лорд Вейтворт.