Слеза предательски скатилась по щеке, но женщина которая наносила мне макияж, сразу смахнула её, впитав в салфетку.
— Понимаю, вы переживаете, такой день... — мягко сказала она, искренне улыбаясь, как будто пыталась утешить. Она и понятия не имела, что я выхожу замуж не по своей воле. Не за того, кого люблю, а за того, кого вынудили принять.
— Ладно, оставлю вас на минутку, — добавила она и быстро вышла из комнаты. На пороге столкнулась с Максом, улыбнулась ему и прошла дальше.
Он вошёл, и его взгляд сразу же впился в меня, словно оценивал свой «шедевр».
— Превосходно, — ухмыльнулся он, довольный, как будто всё шло по плану. От этой ухмылки меня мутило. Дайте мне ножницы, и я вырежу узоры в виде среднего пальца на этом платье, чтобы каждый видел, что я о нём думаю.
— Кто с Альбертом? — спросила я, лишь бы сменить тему и не выслушивать его фальшивые комплименты, которые были мне сейчас нахрен не нужны.
— С няней, — отрезал он, даже не взглянув на меня. — Ты ведь помнишь, никто не должен знать о нём. — Произнес это с таким холодом, что у меня по спине пробежали мурашки.
Я промолчала, стиснув ткань платья в кулаках, пытаясь не сорваться.
— Я хочу, чтобы ты улыбалась, когда выйдешь отсюда, — сказал, шагнув ближе, его голос был мягким, но глаза оставались холодными, как лед. — Чтобы все поверили в ваше счастье. Ты должна изображать самого счастливого человека на земле. Не вздумай меня разочаровать.
Разочаровать его? Да он вообще понимает значение этого слова? Хотелось плюнуть ему прямо в лицо, но я сдержалась, хотя пальцы всё сильнее сжимали ткань платья, словно я готова была его порвать.
А я готова была это сделать.
— Пришей уголки моих губ к бровям, чтобы все увидели эту искреннюю улыбку, — ядовито бросила я, едва сдерживая сарказм. — Ты ведь можешь, да?
— Не язви, — прошипел он, сузив глаза, но голос оставался ровным. — Всего несколько часов. Убедишь всех, что вы хотели эту свадьбу, что всё это — ваш осознанный выбор.
— Для меня это похороны, а не свадьба! — вырвалось у меня, и голос дрогнул, предавая боль, которую я не могла больше сдерживать. — Зачем это платье? Зачем эта грандиозная показуха?
Макс на мгновение напрягся, но быстро взял себя в руки. Его глаза потемнели, и лицо застыло, как будто высеченное из камня.
— Моя сестра не будет выходить замуж в обносках и в какой-то забегаловке, — холодно бросил он, не скрывая презрения.
— Ты, наверное, забыл, что для меня эта свадьба ничего не значит, — прошипела я, чувствуя, как голос срывается от гнева и отчаяния.
— А ты сделай так, чтобы значила! — резко повысил голос Макс, и шагнул ко мне, его лицо оказалось близко, так что я почувствовала, как от его ярости становится не по себе. Он замер на секунду, потом бросил взгляд на дверь и снова повернулся ко мне, сбавив тон. — Мне плевать, как ты это сделаешь. Но нарисуй себе в голове картинку счастливой свадьбы, и пусть все поверят, особенно родители.
Он говорил это с таким холодным, бесстрастным спокойствием, что внутри меня всё разрывалось от ярости. Я была всего лишь пешкой в его игре, но от меня требовали сыграть роль до конца.
Злость смешивалась с отчаянием, душила изнутри, превратилась в боль, которая разрывала грудь. Я схватилась за его пиджак обеими руками, пальцы впились в ткань, как будто от этого зависела моя жизнь.
— Пожалуйста, Макс... я не хочу, — дрожащим голосом проговорила я, едва сдерживая рыдания, слёзы уже скопились в уголках глаз, готовые сорваться. Он даже не попытался ответить, не дал мне шанса договорить — резким движением он отдернул меня от себя, как будто я обожгла его.
— Я больше не хочу этого слышать! Никогда! — резко отрезал он, и его голос был словно хлесткий удар по лицу. Палец, направленный на меня, был как предупреждение, как последний рубеж, который я не смела переступить.
Я смотрела на него, чувствуя, как в груди сжимается тугой узел.
— Мне всего двадцать... ты разрушишь всю мою жизнь, — едва слышно выдавила я, пытаясь встретиться с его взглядом, пытаясь найти хоть крупицу жалости, хоть намек на то, что он видит меня не как врага, а как сестру. Но там не было ничего. Ни сострадания, ни мягкости. Только ледяной, бездушный холод, как у чужого человека, который давно решил для себя, что я — просто помеха.
— Жизнь себе испортила только ты, три года назад, — процедил он, и эти слова ударили сильнее, чем любой крик. Они резали, как лезвие, глубоко и безжалостно.
Сердце ухнуло в пятки. Я застыла, не веря, что он может говорить такое. В его глазах не осталось ни тепла, ни заботы — всё, что когда-то я считала родным, превратилось в пустую оболочку. Передо мной стоял кто-то другой, холодный и бесчувственный, для кого я была лишь проблемой, которую надо было устранить.