- Ну все! – прорычала я, и хотела было уже направиться к девушкам и высказать им все, но Гвидо снова схватил меня за руку.
- Оставь, пусть болтают!
- Тебе легко говорить, - вывернулась я из захвата.
Я, итак, молчала и не реагировала на насмешки. Терпела. И вот – мне надоело. Звучит то благородно: «Будь выше сплетен, подставь вторую щеку, не уподобляйся им…», но либо мое благородство выдохлось, либо его и не было.
- Не надоело за спиной насмешничать? Вот она я – говорите уже в лицо, что думаете, - холодно произнесла я, подойдя к девицам, которые несколько растерялись при моем появлении.
- Инесса, мы не о вас… с чего вы взяли…
- В лицо сказать? – перебила товарку статная рыжеволосая девушка. Кажется, ее имя – Моник. – Так я скажу, еще как скажу. Некоторым не место не то, что в театре, а даже в городе. Вам, Инесса, здесь не место. Во время войны строили из себя примерную горожанку, но стоило лишь этим зверям войти в город – вы тепло их встретили. И приютили, и обогрели, и возлюбили. Противно!
Кровь моя от предвкушения свары вскипела.
- Не стоит уподобляться рыночным клушам и слушать глупые сплетни, - подмигнула я. – А уж повторять их – и вовсе мерзко. Да, в моем доме живет эрфартиец, и что? Во многих домах расквартированы эрфартийцы, и мы их не приглашали. Вы не задумывались, что обо мне сплетничают лишь потому, что у меня нет семьи и некому за меня заступиться? Про любую бы сплетничали, останься девушка без родственников и живи она в одном доме с чужим мужчиной. Вам не стыдно?
- Ой, да бросьте вы, - уже не так уверенно возразила мне Моник. – Разве не вы, Инесса, выбили себе такого гостя? Даже к бургомистру ходили просить, чтобы у вас поселили не простого солдата, а майора…
- Что за чушь?! – перебила я возмущенно. – В моем доме поселили майора лишь из-за расположения и состояния моего дома. И между нами ничего нет, перестаньте болтать!
- Ну да, ну да, - протянула Моник. – Обидно, не правда ли? Были всеобщей любимицей, и вот – у всех открылись глаза.
- О чем вы?
- Я о том, чтобы вы наслаждались пока можете, Инесса! Слишком вы нос драли и всем это надоело. До войны ходили фифой из-за богатства родителей, нос воротили ото всех. Во время войны строили пай-девочку. Вам очень многое прощалось из того, что не прощают девушкам. Но то, что вы ублажаете этого…
- Да с чего вы взяли, что я его ублажаю? – взорвалась я и повысила голос. – Вы свечку держали? Это все сплетни!
- Не скажите! – усмехнулась Моник. – Сведения из проверенного источника.
«Может, Сандрин наболтала?» - напряженно подумала я и постаралась придать себе уверенный вид.
- Послушайте, Моник, я знаю, что некоторые были разочарованы моим поведением. Например, Сандрин Лемерсье. Она была удивлена тем, что в моем доме живет эрфартиец, и подумала… то же, что и вы. Сделала неправильный вывод. Как и Полетт Эфира. Но все это сплетни.
- Инесса, минута до выхода! – услышала я.
- Правду о вас рассказала вовсе не Сандрин Лемерсье. И не мадам Эфира, - крикнула мне вдогонку Моник. – Ваш любовник сам все и рассказал.
Через мгновенье меня, оглушенную и испуганную, вытолкнули на сцену. Гвидо начал петь вступительную песню, а мой взгляд упал на Уильяма.
Он смотрел на меня. А рядом с ним сидела незнакомая мне светловолосая женщина и ласково гладила Уилла по плечу.
ГЛАВА 48
Я пела, как никогда в жизни. Пела, словно в последний раз. Пела так, что зал внимал мне, затаив дыхание. Да, я пела, хотя в первые секунды, казалось, не смогу проронить ни слова – горло сжимали спазмы, грозя перейти в позорный плач. Однако, у меня получилось выбросить лишние мысли из головы, и окунуться в чарующий сюжет «Эйрикеллы».
И я смеялась, плакала, пела, танцевала и пропускала через себя грустную историю трагической любви. И мне становилось легче с каждой секундой, проведенной на сцене. Наконец, аплодисменты стихли, цветы и прочие подарки от поклонников стояли по гримеркам, и мы, всей труппой, вышли к почетным гостям на традиционный прием.