Затем Митич ознакомил нас с составами на каждый из таймов. С таким расчетом, чтобы поиграли все. В соответствии с системой 4—3—3 сборная мира выглядела так: Мазуркевич (Виктор) — Дьёркеф (Анчок), Шульц, Мезёи, Факетти — Бонев (Куна), Б. Чарльтон, Пенья (Жеков) — Димитраче (Любаньский), Мюллер, Джаич. О самой игре тренер не сказал нам ни слова. С его точки зрения, таких футболистов нет нужды чему-либо учить.
На мой взгляд, вероятно, сказать нам что-то тренеру все же следовало бы. Публика приняла нас восторженно, все 103 тысячи мест на стадионе в Лужниках были заняты, но за его пределами осталось, пожалуй, еще около полумиллиона жаждавших попасть на трибуны. Хотя встреча была товарищеская, мне показалось, что большинство звезд начало с раскачки. В первом тайме я сидел на скамейке запасных и хорошо видел все, что делалось на поле. Не очень-то высокую активность «наших» нападающих еще можно было объяснить проявлением вежливости по отношению к Яшину. Впрочем, Мюллера жажда гола не покидала и в тот день (как не покидает никогда). Яшин стоял в воротах почти весь, первый тайм. Несколько раз порывался уйти, но аплодисменты болельщиков снова и снова возвращали его в ворота. Парировал несколько ударов, снова блеснув (будто не ветеран, а молодое дарование в зените расцвета) мастерством. Символично, но и в последний раз Лев Иванович уберег защищаемые им ворота, не дав мячу ни разу побывать в них. Зато нам забили два мяча, что вызвало некоторое разочарование публики. Я заметил, что Факетти в защите ни разу не вышел на перехват (оба гола были забиты с его фланга). Наконец Яшин снял с руки капитанскую повязку и передал ее своему преемнику § динамовских воротах. В его глазах стояли слезы. Он покидал поле, обнимаясь и прощаясь с каждым из игравших. Матч надолго приостановился. Трибуны, не умолкая, аплодировали, не желая отпускать кумира.
В перерыве по очереди к каждому из нас подошел Бобби Чарльтон. У нас «должность» капитана команды относительно формальная. Но, слышал, в Англии ей придают особое значение. Говорят, что это пошло от той роли, какую играет капитан на корабле. Теперь я видел, как свои обязанности понимает Бобби Чарльтон. Он предупредил персонально каждого, что сейчас, во втором тайме, следует включить полные обороты. Вежливо, но весьма выразительно и убедительно потребовал от каждого помогать команде в меру сил. И сам начал игру во втором тайме, не щадя себя: постоянно «открывался», посылал мячи на выход нападающим, то и дело наносил удары по воротам... Словом, подтвердил способность быть ведущим в команде, составленной из больших самобытных мастеров. Его взаимодействие с Мюллером, Джаичем или с Любаньским, да и с нашим Лацо Куной казалось проявлением комбинаций, наигранных на совместных тренировках.
Я занял место в воротах лишь во втором тайме, когда Яшин уже сложил вратарские полномочия. Так что и в последний выход его на поле судьба не предоставила мне шанс сыграть против него. Я нервничал. Хотелось проявить себя в полную силу, ибо ни мне, ни каждому из сборной мира не улыбалось получить «сухой» третий гол. Большой работы на мою долю не выпало, поскольку во втором тайме наседала на соперника наша команда: Бобби Чарльтон все же сумел зажечь партнеров. Я справился со всеми мячами, летевшими в моем направлении. Наконец почувствовал себя так уверенно, что стал руководить защитниками, выкрикивая на чешском: «Взял!» и «Вперед!», хотя никто из игравших в обороне значения этих слов не знал. Кричал я, скорее, по привычке. А Факетти, Шульц и Мезёи кивали, делая вид, что понимают. Только Мезёи, зная отдельные слова из словацкого, успокаивал, когда я чересчур усердствовал в подаче команд: «Порядок, порядок», — и похлопывал меня так, как похлопывают вратарей все защитники на свете.
Мы отквитали оба гола, и счет 2:2, вероятно, устроил всех: и благодарную, страстно желавшую увидеть хороший футбол (и, уверен, не обманувшуюся в тот вечер) московскую публику, и Яшина, и наших соперников, и нас. Я был счастлив, что тоже голов не пропустил. Радовался и за Лацо Куну, у которого получилась игра в центре поля. Тот довольно улыбался и был рад, что рядом с Чарльтоном почти не должен был ломать голову, ибо тот «придумывал» и за себя, и за всех остальных. После матча Бобби подошел в раздевалке к каждому из нас и пожатием руки поблагодарил за игру.