Упреки в свой адрес я бы еще принял как должное. Но такое обобщение задело меня за живое. Думаю, что со своей работой я справлялся вполне. Уверен, что и сегодня мог бы работать по своей специальности машиностроителя. Одним футболом я не занимался. Да и вообще не было ясно, стану ли футболистом в будущем. Надежд на это не возлагал. Более того: не смел об этом и мечтать. То, что я попал в команду второй лиги, было куда большим по сравнению с тем, о чем я позволял себе думать до сих пор.
Первый матч за «Железарны» я провел уже в июле, после сдачи выпускных экзаменов, то есть во время каникул. Это был товарищеский матч с командой Опавы. Мы выиграли 4:0. Тренер хотел, чтобы я сыграл как можно больше подготовительных матчей, чтобы привык к партнерам, а они ко мне.
Мной он остался доволен и доверил место в воротах в первом же матче на первенство лиги. Это было в Челаковицах, где нам готовили обычно исключительно «теплую» встречу. Больших надежд на успех поэтому мы не возлагали. И проиграли — 0:1. Впрочем, матч я не доиграл.
Вот как это было. Нас прижимали, а мы изо всех сил держали оборону. Я опустился навстречу катящемуся мячу. Но в тот же миг по нему пробил наш защитник Иван Ридел — один из тех, кто вместе с Рачухом и Реслером составлял знаменитую линию обороны. Это был крепкий орешек. Как их только не называли: «точильщики», «шлифовальщики», «специалисты по намыливанию»... Тот, кто путался у них под ногами, имел потом бледный вид.
В этой роли на сей раз оказался я. Говоря точнее, мой нос. Правда, в тот момент я об этом еще не знал — у меня лишь потемнело в глазах. И только в нимбуркской больнице мне сказали, что Ридель постарался на славу: мой нос съехал набок. Носовая кость оказалась перебита и свернута в сторону. К этому добавилось легкое сотрясение мозга.
В нос уложили по меньшей мере три четверти метра марли (никак не думал, что столько может поместиться в таком маленьком носе!). Пинцетом вправили мелкие кости (вот когда я вспомнил всех святых!). Все это венчала повязка вокруг головы. С ней я напоминал по меньшей мере раненного под Ватерлоо.
Команда вернулась в Простеев без меня: в нимбуркской больнице пришлось задержаться три дня. Выписали меня с условием, что, прибыв в Простеев, я сразу же покажусь в больнице.
В ближайшее воскресенье дома не появлялся. И в следующее. Как выяснилось позже, бабушка, к большому удивлению местного почтальона, подписалась на «Ческословенски спорт» и «Младу фронту», где самым детальным образом освещались спортивные события. К счастью, матчи второй лиги описывались не так подробно, и о моей травме не упомянули. Однако бабушка и мама встревожились, не обнаружив мою фамилию в составе команды Простеева. Ворота защищал некий Секанина. «Что бы это значило?»
Уже в понедельник в простеевскую больницу был нанесен специальный визит. Двери распахнулись. Маму обо всем поставили в известность. Что касается моего состояния, то врачи ее успокоили. Но это только подлило масла в огонь. Нападкам подвергся футбол:
— Не я ли тебе говорила, что эта игра жестока? Чтобы я о футболе больше не слышала!..
Я не мог пускаться в объяснения (мешала повязка) и потому молча кивнул.
Так или иначе, мой коллега Секанина отстоял за «Железарны» еще три матча. А начиная с пятого тура я выступал за Простеев уже до конца розыгрыша. Дома мы потеряли единственное очко, сделав ничью с Битковицами, но на выезде, по обыкновению, очки приходилось «возвращать». Наше поле покрывал шлак, и соперники называли его бетоном — таким оно было укатанным и жестким. На большинстве же чужих полей росла трава. Лучшими газонами располагали Витковицы и Готвальдов. Там я давал затянуться болячкам, полученным на шлаке.
Мои поклонники в Штернберке радовались, что я снова в воротах. Весть о возвращении внука и сына в футбол дошла до бабушки и мамы. Бабушка смеялась, а мама огорчалась. Дома за мной ходили товарищи и болельщики, засыпая вопросами. Вытаскивали на улицу. Я ходил гоголем: у нас ведь не только хорошо играют в футбол — еще больше о нем говорят. И когда я был дома, разговоры о футболе заполняли все свободное время.
Как-то весной 1961 года в гости в Простеев приехала мама. На этот раз не в больницу. Навела порядок в моей комнате и разговорилась с пожилыми супругами, у которых я снимал площадь. Интересовалась, как мне работается, как там в отношении девушек. С работой все было в порядке, меня даже ставили в пример. Что же касается девушки, этот вопрос меня особенно не занимал. Да и времени, в общем-то, не хватало. Один-два раза побывал в «Авионе» на вечере танцев.
Но танцор из меня посредственный (и сейчас для меня полька — за семью замками). А кроме того, часто болели ноги, и если вечер затягивался, меня клонило в сон. Товарищи по команде — Цопек, Долак, Штанцл и Зоубек — считали, что мы пара с сестрой Рачуха. Не скажу, однако, что я относился к ней галантно — скорее, дружески и насмешливо. Короче, в Простееве спутницей жизни я не обзавелся.