— Конечно, если вратарь не испугается...
Ладя Таборский, мой сосед по гостиничному номеру, с которым мы имели обыкновение вести успокоительные беседы и перебрасываться шутками, живо отреагировал:
— Слышишь, Витя? Соберись — и дело в шляпе.
— При условии, что вы будете «мыслящей командой»,— заметил я, стараясь не остаться в долгу.
Дохерти не понял наших слов, но почувствовал, что у нас веселое настроение. Его рот расплылся в широкой улыбке:
— Я — шотландец. Всыпьте хорошенько этим англичанам! — Подал нам руку и пожелал успеха. Может показаться пустяком, но его слова прибавили нам духу.
Впрочем, долго оставаться в приподнятом настроении не удавалось. Уже по дороге из гостиницы на «Уэмбли» я поймал себя на том, что волнуюсь больше, чем обычно. Я уже говорил, что люблю испытывать предстартовую лихорадку. Когда чересчур спокоен, обычно что-то недооцениваю и пропускаю нелепый гол. На этот раз волнение было особенно сильным — как никогда раньше.
На стадион приехали примерно за час до матча. Не переодевшись, пошли знакомиться с травяным покровом. Это — железное правило. Я бы сказал, закон. Необходимо убедиться, на каком поле предстоит играть, что за покров, не ждет ли на нем какой-либо подвох? Даже в сухую погоду трава может потерять необходимую жесткость из-за дождя, прошедшего накануне. В соответствии с этим решаем, какие шипы навинтить на бутсы. Стараемся учесть и все остальное. Англичанам знакомы местные условия, но и они приехали оценить обстановку. Когда мы прибыли, они как раз уезжали.
На «Уэмбли» я попал впервые. Трибуны были пусты (здесь не проводят предварительные матчи). Освещение еще не включили. Горело лишь несколько прожекторов. Но я тотчас почувствовал, что нахожусь на «том самом» стадионе. Конечно, есть стадионы больших размеров и внешне более привлекательные. Зато здесь все казалось на месте и к месту. Он был словно создан для футбола: проходы, да и сами трибуны — в непосредственной близости от поля, расположены отвесно, и даже сидящий на галерке не очень удален от газона; нет ни гаревой дорожки, ни секторов для метания диска или толкания ядра, ни дорожек для разбега. А чего стоит травяное покрытие! У лицевой линии и в глубине поля — ровный газон, в воротах — такой же, как на границах штрафной. Здесь не проводят тренировок. Только бьют и принимают передачи. Я обошел обе вратарские и штрафные. Искал хоть малейший изъян, ошибку, дефект. Но не обнаружил ничего. Коротко (вероятно, до пяти миллиметров) подстриженный газон был везде одинаково густ и абсолютно ровен. Я бы устроил здесь теннисный корт: по такому газону даже в туфлях прогуливаться жалко — не то что рыхлить его бутсами, шипы которых безжалостно зарываются в самую глубину, а иногда неизбежно «вскапывают» кусочек дерна. Очевидно, уже тогда зародилось в моем подсознании то, что я затем проделывал в матче, вызывая аплодисменты публики: возвращал на прежнее место выбитые пучки травы. Делал это механически, в нервном напряжении, потому что ни на минуту не мог обрести равновесие. Пришел в себя лишь в момент, когда услышал аплодисменты. Но мне было не до этого— уж очень постарались английские форварды.
Ворота казались слишком большими, но... такими они голкиперу кажутся всегда. Штанги были закругленными (новинка по тем временам) и отсвечивали свежей белизной. Постучав по одной из них, я услышал приглушенный металлический звук. Как же будет звенеть штанга, если в нее врежется мяч после пушечного удара? Не нравились мне эти закругленные стойки. Мастерство вратаря должно дополняться хотя бы небольшим везением. Как говорится, хорошему вратарю следует иметь «хорошо поставленные штанги» — такие, которые «играют» вместе с ним. Я подумал, что по закругленным стойкам мячи будут сами скатываться в сетку... Только теперь обратил внимание на то, что ворота действительно слишком большие. Нет, с размерами все нормально — по правилам, но сетка выведена далеко назад. Непривычно велико пространство за ленточкой. Когда я встал на линию, мне представилось, что за спиной что-то вроде малогабаритной комнаты холостяка. Я понимал: таким пустякам не стоит придавать значение, и все же волнение будило представление о том, что здесь «поместится» много мячей. И что если придется вынимать «урожай», то ходить за ним дальше обычного.