Увертюра к игре — выступление оркестра королевской гвардии в средневековых униформах. Здесь бережно относятся к традициям. Но звуки медных труб и тарелок тонут в громе оваций, вспыхивающих на трибунах, когда появляемся мы. Публика трубит, рукоплещет, поет. Англичане слывут сдержанными, но... не на футболе.
Исполняют национальные гимны стран — участниц матча. На поле, залитом светом прожекторов, чувствую себя, как если бы вдруг очутился на арене цирка. От волнения бешено бьется сердце. «Что, если полный провал?» Лица остальных тоже бледны. Только Квашняк разглядывает англичан. Спокойно, я бы сказал, с вызовом. Смотрю в том направлении, куда глядит он. И то, что вижу, удивляет. В телерепортажах с первенства мира их футболисты имели куда более внушительный вид. Здесь же они мне не показались ни высокими, ни кряжистыми. Только фигуры Джекки Чарльтона и Бенкса действительно внушали уважение.
К нам подошел британский министр по делам спорта Денис Ховел. Разглядывает каждого, пожимает руки. Сейчас мы наверняка крупным планом по телевизору. Не могу отделаться от мысли: вдруг видно на экране, как подрагивают у меня коленки?.. Но в эту минуту Квашняк кивает в сторону соперника:
— Посмотрите, как трясутся! Они же цыплята! С такими пацанами надо играть только на выигрыш!
От страха мы больше не дрожим. Нас сотрясает другое — неудержимый смех.
Смех не покидал меня весь путь до самых ворот. Едва успел попробовать мяч, как раздался свисток судьи. Матч начался. И тотчас пришлось отбросить мысли обо всем второстепенном — страхе перед неудачей и напутствиях Квашняка. Вот что писал о первых минутах встречи «Ческословенски спорт»: «Уже на второй минуте перед Виктором вырос Херст, а спустя еще пять минут — Питерс. Ситуация еще более сложная, но Виктор умеет играть на выходах. Буквально как молния бросился Питерсу в ноги, хотя их разделяло не меньше десяти метров. В первые десять минут Виктору пришлось в общей сложности трижды отражать мячи».
Помню все происходившее детально, как если бы это случилось вчера. Англичане отлично двигались, удержать их было невозможно. Я играл в свою игру, и она удалась. Наступил момент, когда я понял, что жар-птица — в моих руках. Чувствовал себя словно во сне. Получалось решительно все. Гнал от себя эту мысль, но уже после тех десяти минут подсознательно угадывал, что, если не споткнусь на чем-то непредвиденном, мои ворота на сей раз не распечатают. Казалось, что мой настрой передался партнерам по обороне. Они то и дело хвалили, подбадривали меня, сами решительно вступали в борьбу, останавливая продвижение противника. Оба крайних, Лала и Таборский, не имели против себя постоянных краев — англичане играли, тремя выдвинутыми форвардами по системе 4—3—3. Но то и дело по флангу кто-то набегал — либо один из трех нападающих, либо полузащитник, или бек. Иногда в атаке участвовали сразу шестеро или семеро. Мое место — в воротах, в поле заняты другие. Я стою лицом к команде соперника, и у меня лучшая обзорность, чем у остальных. Едва кто-либо набегал по месту крайнего, я кричал Таборскому или Лале:
— Взял его, Гонза!.. Лала,— твой!..
Поплухар немедленно отправлял кого-либо на опустевший участок в центре. Тотчас делал знак рукой Гелете, Сикоре. Да и «шеф» — Квашняк — слушался его и стоически возвращался к самой передней линии штрафной. Сам Поплухар был неподражаем в игре головой. Еще перед матчем говорил, что рад возможности побороться с английскими мастерами игры в воздухе. Сдавалось, что он немного рисуется. Но в игре «на верхних этажах» он и впрямь чувствовал себя как рыба в воде, действительно получал от такого футбола удовольствие.
Однако работы мне хватало с избытком. Самая большая опасность таилась в прорывах Бобби Чарльтона. Он вырастал словно из-под земли. Его эластичные, элегантные перемещения с мячом в любой момент могли обернуться взрывными ускорениями. Один на один Бобби вышел на меня на 24-й минуте. Я выбежал навстречу, чтобы сократить угол обстрела или вынудить соперника начать обманное движение, но Чарльтон, сохраняя хладнокровие и не теряя времени, пустил мяч мимо меня. Чисто пробил стопой. Я потянулся за мячом, но достать его не смог. К счастью, мяч прокатился рядом со штангой. Успел ли я закрыть угол, не знаю. Думаю, просто повезло.
В меньшей степени опасался Херста. Держится он в основном сзади, чаще «раздает» мячи. Поплухар не давал ему себя выманить в глубину поля и оставался на позиции заднего стоппера — на последнем рубеже обороны впереди меня.
Незадолго до перерыва вперед устремился Питерс. Поплухар бросился ему наперерез. Этой минуты явно дожидался Херст. Краем глаза я увидел, как быстро он переместился: я даже не успел позвать Гонзу, а Херст уже принимал на скорости сильную высокую передачу. Нужно идти на перехват. Но Херст к мячу ближе. В неописуемом гвалте, доносившемся с трибун, я разобрал мощный звук удара: это Херст пробил по летящему мячу головой, вложив в него дополнительную силу. Я находился в движении, и не могу сказать, как удалось этот удар парировать. Не успел даже согнуть пальцы в кулак. Мяч вывернул фаланги, и я почувствовал резкую боль. Но не обратил на это внимания: следил за мячом. Он отскочил от моей руки и по дуге пролетел над перекладиной.