Слава богу, страшного не произошло. Теперь надо выбить мяч в поле из вратарской. Не тороплюсь, но и не стараюсь тянуть время. На свободный участок поля выходит Гонза Гелета (как выходил когда-то Масопуст). Сегодня он много перемещался, но силы растратил. Направляю мяч ему в ноги, однако уже был свисток, который я не слышал. Вижу только, как Гелета подхватывает мяч рукой, прижимает его к себе, явно исполненный решимости никому не отдавать. Остальные наши поднимают руки. Это конец! Чемпионы мира не смогли распечатать мои ворота!
Подняв руки, подбегаю к остальным. Меня переполняет такая радость, какой я не испытывал еще никогда. Обмениваемся рукопожатием и с Бенксом. Он первый подошел ко мне. Вратарей объединяет чувство солидарности. Голкипер, который служил мне образцом для подражания,— в чистом свитере. Я — перепачканный и в ссадинах. Он смотрит мне в глаза и поздравляет с успехом.
Не удивляйтесь, но после матча мы были так счастливы, словно не хозяева стадиона, а мы носили корону чемпионов мира. Еще когда покидали поле, Поплухар сказал, обращаясь ко мне:
— Послушай, они будут тебя долго помнить! Испортил ты им всю малину...
Квашняк расплылся в широкой улыбке:
— Ну, что?... Говорил я тебе, что, если проведешь разминку со мной, обойдется без гола?..
И Марко, обычно сдержанный, заключил меня в объятия и приложил губы к моей щеке. Но теплее всего ко мне отнесся Шаня Венцель. Весь матч он просидел на лавочке за кромкой поля. Разные мысли одолевают вратаря на скамейке запасных. Подбежал ко мне, сияющий от радости:
— Послушай, ты стоял как бог!
Мало кто из нашего брата может относиться к коллеге так по-товарищески. Всегда буду Венцелю признателен за душевность.
Сам я много говорить не мог. Не только потому, что после каждого напряженного матча на какое-то время у меня садится голос (накричусь, давая указания защитникам, больше, чем самый яростный болельщик). Во время ключевых матчей, когда трибуны грохочут, я обязан перекрывать шум. Не только я — Таборский, Лала, Поплухар и Гелета тоже едва ворочали языками. На нас, футболистах задних линий, лежала тяжесть поединка. Но была и другая причина, объяснявшая мое молчание: огромная усталость. И не столько физическая: вратарь отдает куда меньше сил по сравнению с полевыми игроками, хотя и должен обладать такой же выносливостью, как они. Речь идет об усталости нервной. Глядеть в оба на протяжении всех девяноста минут, постоянно анализировать обстановку и принимать решения — серьезная нагрузка на нервную систему.
В ходе матча практически нет времени расслабиться и перевести дух, даже когда игра ведется далеко от ворот. Я же вдобавок опасаюсь отключаться в благоприятной обстановке, так как мне кажется, что могу «заснуть» и в нужный момент как следует не соберусь. Предпочитаю быть начеку весь матч, напряженно следить за происходящим вокруг. Поэтому охотнее иду на игру, немного недоспав (это лучше, чем переспать: в последнем случае я излишне спокоен, мне не удается достичь степени бодрости, необходимой для уверенной игры. За это расплачиваюсь нервным истощением). После матча избегаю смотреть на себя в зеркало. Знаю, что бледен, выгляжу усталым — лет на десять старше себя самого. Перед игрой не ем, чтобы не чувствовать себя вялым (с полным желудком отстоять «смену» в воротах непросто). Сразу после матча тоже не могу смотреть на еду. Тело, находящееся еще во власти нервного напряжения, отвергает самые изысканные деликатесы.
Когда матч завершился, мы оказались вместе с игроками английской команды на банкете. Но я едва притронулся к закускам, в то время как некоторые товарищи по команде и соперники отсутствием аппетита не страдали. Я находился в прострации. Даже с Бенксом, который сидел против меня, не перекинулся ни единым словом, хотя в иное время с удовольствием задал бы ему не один вопрос.