Мечтал как можно скорее добраться до постели. Но, попав в нее, никак не мог заснуть. Такое повторяется со мной после каждой серьезной игры. Учащается пульс, все внутри ходит ходуном и не скоро возвращается в норму. Пытаюсь отвлечься, но перед глазами снова и снова прокручивается весь поединок. Как на экране. С той разницей, что пленка сильно изрезана. Обычно особенно долго держатся в памяти неудачные эпизоды. Каждый пропущенный гол является мне по десять, двадцать раз кряду. Даже если нет моей вины, прикидываю: все ли сделал, чтобы отстоять ворота?
На другой день во всех английских газетах публиковались снимки тех или иных эпизодов у наших ворот. На всех фотографиях я был запечатлен под самыми разными углами. В форме вратаря сам себе я не очень нравлюсь. В длинных брюках от тренировочного костюма выгляжу еще куда ни шло, но в обычных трусиках мои бедра кажутся слишком объемными, а весь я себе представляюсь этаким громилой. Но газеты оценивали меня не с этой точки: «Самоуверенность Англии постепенно улетучилась, разбившись о прекрасную игру вратаря Иво Виктора, поддержанного защитниками, которые принимали удары на себя, не боялись единоборств с нападающими»,— писала «Дейли миррор». «Победа Виктора тем более убедительна, что англичане нанесли 35 ударов по его воротам»,— констатировала «Дейли мейл». А агентство Рейтер назвало Поплухара и меня «чехословацкими звездами».
Я почувствовал, что, хотя и оставался в тот день самим собой, в моей жизни наступила известная перемена. Никогда не разговаривал с таким числом журналистов. Ждали меня уже за завтраком. Ситуация повторилась и через два дня в Голландии, куда мы прибыли из Лондона. Там мы тоже не ударили в грязь лицом — даже победили хозяев поля (2:1). А на пражском аэродроме меня фотографировали как кинозвезду, говорили со мной как с героем «Уэмбли».
В Лондон я прилетел совершенно неизвестным голкипером, к которому никто не проявлял ни малейшего интереса. Удавшийся матч с чемпионами мира и телетрансляция его почти на все страны Европы сделали мне имя. Конечно, успех окрылял, хотя принадлежал нс только мне. Я уже говорил, и хочу подчеркнуть снова, что без надежной игры преимущественно задней линии голкиперу ворота не спасти. Не знал, что делать с обретенной славой. Чувствовал, что она имеет и оборотную сторону, изнанку. Что будет и источником неприятностей. Но, конечно, был рад, что заслужил признание и нашего легендарного вратаря Франтишека Планички. С гордостью прочитал в газетах его оценку моих действий: «Восхищен игрой Виктора, по крайней мере трижды спасшего ворота от верных голов. Играл он блестяще и доказал, что мы располагаем отличным вратарем. Своей игрой он доставил мне большое удовольствие».
...Когда первый раз после возвращения из Англии пришел на тренировку в «Дуклу», меня встретили в раздевалке аплодисментами. Я не знал, как себя держать. Если бы обладал даром речи, вышел бы из замешательства при помощи какой-нибудь шутки. Но... Молчал, заливаясь краской. Конечно, ребята хлопали немного в шутку, но за ней отражалось общественное мнение, давшее мне высокую оценку.
Со мной поговорил Мусил. Не знаю случая, чтобы он когда-нибудь кому-нибудь не пожелал успеха. Но он опасался, чтобы слава не сыграла со мной злую шутку:
— Если вчера тебе не забили гол англичане, это может сделать завтра «Славия»!
Я много думал об этом. Должен был думать, даже если б не хотел. На улице ко мне обращались незнакомые или по крайней мере кивали на меня: взгляните — это Виктор. В ресторанах меня обслуживали первым, предлагая лучшие блюда. Посетители приглашали сесть за столик, присаживались ко мне сами, заводили разговоры и всегда хотели чем-то угостить. Я к такому не привык: у «Дуклы» не было столько болельщиков в Праге. Скорее, наоборот. Я получал десятки, сотни писем. Немало — и от девушек. Одна из них — та самая, из деревеньки, присылала платочки с вышитыми вязью моими инициалами либо даже с именем, вышитым полностью.
Но стали приходить и анонимные послания: обвинения в корыстолюбии, в погоне за деньгами и славой, в том, что, собственно, ничего не умею. Раньше я анонимных писем не получал. Это и была типичная изнанка популярности — зависть и злоба.
Не исключались и более нормальные проявления «громкости». Трибуны подходили ко мне с более строгими мерками. Я это чувствовал. Когда пропускал мяч, который, по их мнению, мог бы отразить, выражали удивление, а некоторые и смеялись, ехидно замечая: посмотрите на «героя» «Уэмбли»!
Само собой, и раньше, и позднее я пропускал разные голы, в том числе и такие, которые были явно на моей совести: от Галлиса, например, выступавшего за кошицкую команду,— легкий мяч, пущенный почти от боковой линии. Моя грубая ошибка состояла в недооценке опасности (думал не о том, как принять мяч, а о том, куда выбить его). Человек не машина, он не может действовать безупречно в каждом матче, даже если очень старается. Вратарь не может играть в каждом матче так, как удалось сыграть мне на «Уэмбли». На игру влияет масса обстоятельств и случайностей. Голкипер в конце концов — лишь конечная инстанция команды, то есть коллектива, с которым делит успехи и неудачи.