Для себя я после матча на «Уэмбли» сделал несколько выводов. Первый: играть можно против любого соперника. Нет такого матча, который был бы проигран еще до начала, даже если противник — самая известная команда. Второй касается реакции общественности: по крайней мере часть ее склонна к излишней категоричности, к шараханию из крайности в крайность. Склонна превозносить до небес или низвергать наземь. Я вспомнил, как носили на руках Шройфа, вернувшегося из Чили. Когда же вскоре во встрече в Братиславе со сборной Португалии Вильям пропустил нелепый гол, приведший, по стечению обстоятельств, к поражению в отборочном турнире, он покидал поле в полном одиночестве, едва не оплеванный.
Я решил для себя так: хвалите меня на здоровье. Но мне бы хотелось услышать похвалу и через пять и даже через десять лет. У футбольной славы век недолгий — трава на газоне, и та держится дольше. Вы можете просиять в ореоле славы от матча до матча, от воскресенья до воскресенья. И за это же время ваша звездочка может погаснуть. Я не хотел ни сиять, ни тем более гаснуть. Хотел одного: быть надежным голкипером. Не для славы, хотя успех и признание приносят нам радость. Просто ради футбола, который люблю.
...Итак, последним у мяча на «Уэмбли» был Гелета. Не успела утихнуть трель финального свистка, он подхватил мяч и больше с ним не расставался. Тогда еще было принято, что игрок, последним коснувшийся мяча, имел право оставить себе мяч на память. И команда и спортивная общественность сходились во мнении, что матч на «Уэмбли» был «матчем Виктора». Признавал это и Гонза Гелета. Я пытался выпросить у него мяч (это был бы чудесный сувенир). Гонза не соглашался ни в какую, отказался даже от продажи. На заключительном банкете он попросил всех английских футболистов оставить на мяче автографы. Тем самым, по его словам, мяч приобрел цену, которая мне не по карману. Мяч затем Гелета поместил на видном месте за стеклом, сказав, что я могу приходить и смотреть на него.
Действительно, видел этот мяч, когда бывал в гостях у семейства Гонзы. Вскоре, однако, росписи, сделанные на мяче, начали блекнуть, стали неразборчивыми, а потом и попросту выцвели. Мяч пожелтел и сморщился, его мягкая кожа высохла и полопалась. Придя однажды, я обнаружил, что мяч исчез. Им завладел Гелета-младший, который пошел по стопам отца и уже делал успехи в команде мальчиков.
Так же обстоит дело и с футбольной славой: постепенно она меркнет, становится достоянием других. Так уж заведено, и это всегда немного грустно. Но печаль сводит как рукой, стоит только судье вновь дать свисток и возвестить о начале нового матча,
В Праге за игру на «Уэмбли» я был награжден и поцелуем. От верной Яны Чижковой из Дейвиц. Познакомились мы с ней 3 сентября — правда, не во вторник, как поется в известной песенке Карела Готта. Она уверяла меня, что болеет за «Дуклу». Но я никогда ее не слышал (как болельщицу), хотя, когда играла «Дукла», стояла такая тишина, что муха пролетит — слышно. Разве что болела за меня потихоньку.
В ту пору от Гелеты мне досталась комната над баней на «Юлиске». После казарменного армейского житья это были царские покои. Товарищи по команде, впрочем, предупреждали, чтобы я туда не переселялся. Рассказывали, что, кто бы там ни жил, обязательно в течение года... женился. Гелета с женой успел даже вырастить там сына, прежде чем получил квартиру. Я к таким разговорам относился спокойно: идти под венец еще не входило в мои планы. Из окна холостяцкой комнаты можно было смотреть на поле (я жил в каких-нибудь пятидесяти метрах от футбольных ворот, и меня это вполне устраивало).
Когда я приехал домой, в Штернберк, первой вышла навстречу бабушка. Чтением «Ческословенского спорта» она заметно повысила квалификацию и теперь задавала мне вполне профессиональные вопросы о британском футболе. Призналась, что в тот вечер на «Уэмбли» была рядом со мной в наших воротах, болела за меня, а ночью от волнения никак не могла уснуть.
Маму больше волновало мое житье-бытье и главное — как обстоит с девушками. В ее представлении холостяцкая комната была связана с чем-то подозрительным, выходящим за рамки морали. Однако моему правильному режиму ничто не угрожало: за этим следили пан Чижек и, главное, пани Чижкова. Яне было предписано не возвращаться домой позднее десяти. Если мы нарушали «комендантский час», скажем, минут на пять, на следующий день прогулка отменялась, а я выслушивал нотации.