Мяч в ворота не попал. Я лежал. Трибуны свистели. У нас не привыкли к жесткой игре против вратарей. Судья Швинте из Франции показал, что ничего не произошло. Подбежал ко мне и, увидев кровь, подозвал врача. Топинка приподнял мою голову. Я ничего не видел — глаза заливала кровь. Топинка умел не только лечить травмы медикаментами, но и найти нужное слово в тяжелую минуту: пошутить, снять стресс, подбодрить (а если требуется, то и отругать). Вытер кровь и сказал, что с глазами все в порядке. Я встал, попробовал пройтись. Мусил и Топинка справились о моем самочувствии. Я испытывал радость оттого, что все в порядке с глазами, и сказал, что матч доиграю.
Только позднее почувствовал, что был в каком-то трансе (может быть, в шоке). Но провел в воротах весь остаток матча. Мусил категорически предупредил защитников, чтобы не смели ко мне и близко подпускать кого бы то ни было. «Разделял» я и огромную радость всей команды после финального свистка. Товарищи подбежали ко мне и хотели помочь добраться до раздевалки. Но я отказался. Вместе с ними поприветствовал публику, которая оказала нам такую поддержку (это был для нас праздник). До раздевалки добрался самостоятельно.
Только оказавшись «на месте», почувствовал слабость. Все поплыло перед глазами. После матча ребята отправились на банкет, а я — в хирургическое отделение. Они — за стол с закусками, я — на стол хирургический. В стршешовицкой больнице уже готовили мне встречу. Смотрели матч по телевизору и в принципе знали, что со мной стряслось. Поджидали меня в зале в масках и... с хирургической иглой наготове. К двенадцати швам, уже «украшавшим» меня, прибавились еще восемнадцать: на брови, щеке, на верхней губе... Больше всего — на ноге. К счастью, никаких серьезных повреждений не обнаружилось. На койке я провел всего десять дней.
Еще находясь в постели, узнал из газет, что сказал после матча судья Пьер Швинте. Он уже судил на двух чемпионатах мира (в Чили, например, нашу первую встречу с бразильцами в группе, в Англии — полуфинальный матч хозяев поля со сборной Португалии). На вопрос, как оценивает он выступления отдельных футболистов, ответил:
— Никогда не даю оценку отдельным игрокам. Выполняя свои обязанности, я их просто не замечаю, будь то пан Масопуст, пан Гелета или пан Мраз. Исключение, пожалуй, охотно сделал бы для вратаря Виктора. Он с такой отвагой бросается в ноги соперника, что это, на мой взгляд, связано с чрезмерным риском. В полученной травме виноват он сам. Много рискует, но вратарь отличный. До матча с Англией я о нем не слышал.
Итак, похвала и упрек одновременно. В таком же тоне писали отчеты о матче и наши газеты. Действительно излишне рискую. Здесь, на больничной койке, я имел основание и время над этим поразмыслить. Ну, а если бы Ван Химст оставил «отпечаток» на два сантиметра ниже? Мог бы ты, Иво, остаться и без глаза.
Размышляя, думал и о словах тренера — Мусила. Мы с ним еще не говорили, он навестил меня позднее. А в беседе с журналистами сказал:
— Не хотел бы выделять кого-то особенно. Во всяком случае, защита должна испытывать в известной мере угрызения совести. Когда приходится играть против таких агрессивных нападающих, должны прибавлять и стопперы. Защитники не имеют права допускать, чтобы их голкипера разделывали под орех.
Мусил подтверждал вывод, к которому приходил и я: иду на риск потому, что рисковать — моя обязанность. Если уж складывается такая ситуация, когда не остается ничего иного, как бросаться в ноги форварду, я должен идти на это. Конечно, партнеры обязаны защищать голкипера от очевидной атаки — примерно так, как это делают хоккеисты. В футболе это не так просто, но тоже возможно. Риск тем самым не исчезает, но уменьшается, Плускал, Поплухар и Чадек, с которыми выступал я больше всего, не подпускали ко мне самых агрессивных нападающих — всегда находили возможность оттеснить их.
Мне не улыбалось быть покалеченным. Я хотел играть. Понял, что, если бы стал действовать с оглядкой, потерял бы лицо. Конечно, мог бы выступать в какой-нибудь низшей лиге, но только не в ведущей. Знаю вратарей, которые скатились только потому, что не смогли перебороть страх. Не оживет ли он во мне, когда я снова займу место между стоек?
Едва из меня вытащили швы и освободили ногу от гипса, я отправился в ворота. На лице следов почти не Осталось: синтетические швы творят чудеса. До свадьбы все заживет окончательно, а жениться предстояло уже скоро. Только не было уверенности — смогу ли доковылять, когда призовут под венец: лодыжка не проходила, опухала от нагрузки, то и дело болела.