— Ну-ну,— усмехнулся он.— Это уж слишком...
Повторили еще раз. В момент, когда я прыгнул, он сделал обманное движение — и мой прыжок пришелся в пустоту. За мной остались во всю ширь пустые ворота, но пан Гамал забивать мяч не стал, а только сказал, что на сегодня довольно и что в следующий раз я могу прийти снова.
— Сходим к секретарю для оформления,— добавил он.
Я не знал, для чего это нужно, но чувствовал, что в этих словах кроется что-то важное. Ясно, однако, что я не провалился.
Пан Гамал знал, как с нами обращаться. Хвалил редко. Но когда видел, что я нуждаюсь в поддержке, ему хватало одного-двух слов, произносившихся низким голосом, чтобы я обрел в себе уверенность. Футбол он любил так же, как мы. Ему было тогда около сорока. Светлые волосы уже поредели, но, заставляя нас попотеть, он бегал не меньше остальных.
Это был мой первый тренер. Он терпеливо учил азам вратарского искусства: выбору позиции в разных ситуациях, выходу навстречу сопернику, игре при подаче угловых, искусству возведения «стенки» при штрафных. Но, главное, добивался, чтобы я не жалел себя на тренировках. Нельзя, говорил он, от чего-то себя освобождать сейчас и рассчитывать, что получится потом, в матче. В игре выходит только то, что отработано заранее.
В этом плане я, очевидно, отвечал его замыслам. Особым честолюбием не отличался, особых планов не строил. Но тренироваться мне нравилось, доставляло удовольствие. На тренировке я отнюдь не прохлаждался — скорее, проявлял избыточное усердие. Честный подход к учебе давал мне преимущество в глазах пана Гамала перед двумя другими претендентами на место голкипера в юношеской команде, ибо вряд ли я обладал особым талантом по сравнению с ними.
Соревнования среди школьников тогда не проводились. Мы устраивали товарищеские матчи. А главное — показательные игры перед встречами взрослых команд в рамках первенства лиги. Иногда вместе со взрослыми мы ездили и на поля противника — в Шумперк, Литовел, Брунтал, Марианске Удоли, Могелнице, Забржег, а иногда и в Оломоуц. И это всегда было событием. Мы каждый раз оставались на основной матч, и я со все нараставшим интересом наблюдал за игрой вратарей. Порой отличной. Я восхищался ими, но иногда уже удавалось подмечать в их действиях и ошибки.
Мама относилась к футболу скептически, называла его жестокой игрой. Вот почему самые глубокие ссадины я тщательно от нее скрывал. Она следила за тем, чтобы я успевал в школе. И так как учеба продвигалась хорошо, играть в футбол мне все же разрешалось. Позже я узнал, что маму как-то навестил пан Гамал и сказал, что я талант и могу далеко пойти. Но ни от него, ни от нее тогда об этом мне узнать не довелось...
Годом позже, в 1957-м я перешел в команду юношей штернберкского «Спартака». И сразу на амплуа стабильного, первого голкипера. Это наполняло сердце радостью и гордостью.
До четырнадцати лет я был самоучкой. Азам вратарского искусства меня научил Ярослав Гамал. В юношеской команде тренером был Франтишек Хофман — также бывший спартаковец из Штернберка, который, закончив активные выступления и не желая порывать с любимым футболом, стал тренером на общественных началах.
Убежден до сегодняшнего дня: с первыми футбольными учителями мне повезло. О пане Гамале уже говорилось. А Франтишек Хофман? Помню, как на первой нашей тренировке он держался подчеркнуто строго. Складывалось впечатление, что он просто пришел в ужас — сколько у меня ошибок и плохих привычек. Необходимо было сразу взяться за их исправление.
Больше всего мне досталось за низко летящие мячи. На Ветряке я привык бросаться за ними элегантным пируэтом, при котором ноги взлетают вверх, а затем эффектно складываются. Иногда пируэт заканчивался кувырком или перекатом: сразу видно, что вратарь не лыком шит (даже если удар не слишком трудный).
Такой навык пан Хофман расценил как дурную привычку, от которой следовало как можно быстрее избавиться. Он внушал, что на мяч надо идти кратчайшим путем. Никаких вычурных движений, никаких нарочитых бросков — только строго по земле. Будет выигрыш в десятую, сотую долю секунды. Именно это микровремя нередко решает, удастся ли мяч поймать или отбить. И здесь ни красота броска, ни элегантность других действий вратаря не украшают. Задача одна — отстоять ворота. Манеры как таковые роли не играют.