Владлена услышала, — расстроилась искренне, заплакала. Должно быть, ей мало радости мои слова разоблачения принесли, — теперь у нее сомнений не оставалось, что ты — невиновна: наверняка, хорошо знает сынка любимого…
Посоветовал я ей беззлобно: сыночка нужно в общежитие определять, гнать его из дому и не пускать на работу, — не ровен час, начнут ценные письма и бандероли исчезать, а виноватой окажется только она сама, несчастная мать, избаловавшая взрослого парня. В общем, договорились мы с ней мирно, что никто ни на кого зла не держит, хотя и следовало бы затребовать с её семейки мировую за поклеп и оскорбление… Так что отдыхай, Зойка, делай что хочешь, — командуй в доме до вечера, а мне ехать нужно: Новый год на дворе, дело у меня важное…
Собрался быстро, — пыталась уговорить поесть перед дорогой, — да куда там! Сказал, на автовокзал спешит, скорее нужно ехать, пока день светлый… Снова дядя Семен принялся за свои штучки… Как хочется, чтобы он прекратил свою разъездную деятельность, — неужели нам денег не хватает? Дом — полная чаша, а он…
В пустом доме одной скучно и тоскливо. Чтобы себя делом занять, — устроила генеральную уборку, полы подмела, вымыла, пирог испекла с сахаром и маслом сливочным, орехов туда грецких уйму добавила, — получилось вкусно, нечто среднее между болгарской пахлавой и армянской гатой… Мама пришла, а отчима — все нет. Пришлось придумать, что он по делам отлучился: какая-то деталь срочно нужна для машины, поехал к "нужному человеку" договариваться. Мама поверила, сказала, лишь бы скорее вернулся… Даже ужинать не соглашалась без дяди Семёна. А он вскоре приехал, весь такой краснощекий, худощавый, подтянутый, вошел с морозца, сказал, что жуть как проголодался. Мама стала на стол подавать. Я нагнулась поднять свалившееся с вешалки пальто отчима и увидела под ним, на полу, смятый билет железнодорожный: "Батайск — Сальск". Что отчиму в Батайске понадобилось? Неужели и там он пенсию получает? Зачем так рисковать? Просто зло взяло! Тут отчим в коридор забежал, звать меня к столу. Увидел в руках моих смятую бумажку, поднятую с пола. Не успела её выбросить, — и злость на лице не скрыла:
— Зачем, дядя Семён? Что тебе в Батайске делать? Это — ТОЖЕ Ростовская область!
Он замер беззвучно, недвижимо. Уставился на меня пораженно, как на привидение.
— Ладно, — говорю, — что смотришь? Пошли ужинать. Мама заждалась нас… Она так тебя любит… Хочет с тобой всю жизнь прожить спокойно и счастливо, а ты…
Глава 25
Ели мы в этот вечер без обычного аппетита, во всяком случае, мы с дядей Семёном. Мама восторгалась моей гатой, — похожей на пахлаву больше, по-моему, — уплетала "за милую душу". О своём "больничном" я ей так и не сказала. Зачем? Только лишние вопросы пойдут, хлопотать вокруг меня начнёт… И отчим тайны событий на моей работе не раскрывал, он — человек сдержанный, умеет молчать и думать. Семён Васильевич ел мало, как больной, и только периодически кидал в мою сторону изучающий взгляд. Стоило ему заметить, что я также за ним наблюдаю, — и он немедля "отбегал" глазами в сторону. Как лис в винограднике! До чего же я зла на него! Чего ему не хватает? Живет, как сыр в масле катается, и все ему — мало, мало… Похоже, у него своеобразная болезнь, этакий алкоголизм афериста, — не может прекратить наращивание списка населённых пунктов, где он пенсии получает. Во множественном числе! Почему про маму не думает? А если его однажды "возьмут", вычислят или как это там называется? Мы же его так любим! Даже я к нему привязана… Зачем излишний риск?
Доели, чай выпили и я раньше обычного ушла в свою комнату. Сказала: буду читать книжку Эмиля Золя, — "Жерминаль". Вот! Пусть думают, что хотят.
Улеглась рядом с мелкими котовскими рожицами прямо на покрывало, — как была в одежде. Руки на груди скрестила, принялась рассуждать. Зря, конечно, сегодня сорвалась, выдала себя. Но не будет дядя Семён меня убивать за знание его тайны? Или… может? Лишь бы мама не узнала, — возьмёт меня и придушит спящую. Совсем не буду сегодня спать, наверно, — не шкафом же мне дверь баррикадировать..
С другой стороны, отчим меня так на работе выручил с этой ненормальной ситуацией с кражей сережки начальственной, — просто "грудью отстоял", а я на него вот так грубо… Мне следует быть ему признательной, на шею вешаться, что, благодаря его защите, меня в воровки не записали. Но ничего резкого и не сказала. Просто тон повысила. Может, он и не понял ничего? Просто списал на дурное мое настроение после вчерашнего? Однако, дядь Семён неглуп весьма… Что делать? Вот правду говорят люди старые: "Язык мой — враг мой!"