Однако, одна мысль светила всех ярче: мы поедем в Москву на праздник! И с этой радостной мыслью и чудесными воспоминаниями детства, — была я в Москве восемь лет назад! — провалилась в сон. Снились мне Красная площадь, Кремль, дома, о которых читала, но не видела, — так называемые "сталинские высотки", их начали возводить в разных частях столицы лет пять-шесть назад, еще при Сталине… Вот бы пожить несколько дней в таком доме, в настоящей "сталинке" с высокими стенами…
Подошли новогодние праздники. Неожиданно о моём существовании вспомнили оба моих ухажера: даже Грант объявился. Они с Тарасом поочередно посетили почту, и, обнаружив, что я — "больна", пришли в гости в родительский дом. С подарками для "болящей": с апельсинами, мандаринами, конфетами шоколадными, — все дефициты выгребли. Хорошо еще, что не вместе приходили. Пришлось мне Тараске и Гранту объяснять, что не так уж я и больна, — просто последствия бронхита затянувшегося; главное — на работе был конфликт, — таким образом я его "погасила".
Тараска удивлялся, недоумевал, тряс рыжим чубом, считая, что правду нужно отстаивать, а не скрываться от неприятеля, — но Грант понял меня гораздо лучше, он в этом смысле куда современнее, — не зря за несколько месяцев исхитрился на машину заработать, играя и исполняя песни в ресторанах Армении. Отчим о Гранте отзывается не иначе как "ушлый", и этим у него всё сказано. И добавляет, что с таким как Грант, "будешь как за каменной стеной, он всегда выплывет"… Любовь — дело молодое, но с мужем и в старости жить нужно, и разговаривать с ним, — хорошо, если уровень образования одинаков, позволяет супругам понимать друг друга и не скучать вместе. Но мне, глупой, больше нравится Тараска, высоченный и вихрастый, с горящими веселыми глазами. Сердцу женскому не прикажешь…
Грант пытался пригласить меня в свою семью на Новый год, и отчим советовал принять его предложение, но я отказалась. Сходила к ним 31 декабря, сказала, что мы "завтра рано утром уезжаем в Москву "на каникулы"". Грант понял, не обиделся, — надо же собрать вещи необходимые, дорога — дальняя. Сам к нам придти отказался на Новый год: у армян принято этот праздник только с родней встречать, — думаю, это правильное поведение, способствующее укреплению семей.
Билеты, купленные отчимом, были на 1 января Нового 1958 года. Он так нарочно сделал: чтобы спокойно встретить в домашних условиях новогоднюю ночь, по-семейному, уютно, с домашней едой, музыкой патефонной, тихим весельем…
Вечером, под Новый год, пришел Тараска, — с бутылкой "Абрау-Дюрсо", разными банками и конфетами. То есть я ему, конечно, говорила, чтобы приходил, но он не был уверен, какую смену ему поставят в автопарке. Мама не была против его прихода: еды много, и мне будет с кем потанцевать…
И бабушка пришла со своим "молодым дедком", — все-таки они с ним расписались. А что время тянуть в таком возрасте?… И танцевали "старики", пожалуй, лучше нас, молодых, так танго отплясывали, — мы засмотрелись.
Ближе к полуночи заявилась незваной Катька, которую мы шутя, "за глаза", называли теперь "сектанткой". Отчим пару недель назад провел с ней беседу воспитательную, рассказал про визит милиционера, сказал, что её "неразумным" поведением заинтересовались, следует быть осторожнее. Отговаривать ее от общения с новыми людьми, убеждать в неправильности чуждых каждому советскому человеку, — и даже православным старушкам-богомолицам, — идей заморских сект, — он не стал: мудрый человек, не захотел оттолкнуть Катьку от нашего дома сразу. Потому как пропаганда должна идти постепенно, неназойливо… Катька его в некотором роде послушалась: во всяком случае, листовки в наших почтовых ящиках появляться перестали, — очевидно, она передала своим "друзьям" информацию об "интересе" к ней участкового, — и те "освободили" Катьку от обязанности разбрасывать брошюрки по ящикам. Наверно, теперь их кидают жителям других улиц другие активисты секты, стремящиеся… К чему? Грустно…