— Ты мне нравишься, — я старалась отвечать сдержанно, казаться холодноватой Снежной Королевой. — Но любовь ли это? Не знаю… Тело мое трепещет, мысль теряет последовательность и цельность, язык не находит должных слов, но это ли любовь? Думаю, это — страсть, Эдуард, о которой так красиво пишут поэты… Впрочем, не знаю: никогда со мной подобного влечения не было. Я ведь еще молода, знаешь ли… Не было у меня любви настоящей.
— Не было, Зоя? — Он вновь запнулся. — Могу ли я надеяться?…
— На что? Я целовалась с другими, Эдуард, но никогда не теряла головы прежде! — странно, но рядом с Эдуардом сейчас я чувствовала себя старще него, взрослее. — Давай объяснимся в другом отношении, мой друг: расскажи мне, что в вашей семье приключилось, почему тебе приходится избавляться от квартиры в таком чудном месте? Что заставляет так торопиться? Скажи мне всё, доверься!
— Зоя, это трудно, — он даже голову понурил. Несколько минут мы сидели в молчании и сосредоточенно ели свиные отбивные и салат. Потом Эдуард резко выдохнул: — Маму мою сняли с работы. То есть пока…отстранили. Ей предъявили некоторые обвинения. Она сейчас…не дома.
Признаться, слушала его, — и не понимала: и что с того?
— Так вы все хотите добиться ее восстановления на работе, так, да? И за это необходимо дать немалую взятку, верно? Кем же работала ваша мама?
— Директором крупного магазина, — глухо ответил Эдуард. — Теперь вы всё понимаете? И, зная это, наверняка, не захотите больше поддерживать со мною никаких отношений, не так ли, Зоя?
— Экая чепуха! — я рассмеялась. — Эдуард, разве это проблема? Ты мне нравишься, и я только рада буду разделить беспокойство твоё, понимаешь? Мне решительно всё равно, кем работала твоя мама, лишь бы глаза твои мне улыбались, а для этого нужно, чтобы беспокойство тебя покинуло, милый мой…
Он смотрел на меня удивлённо, как на сумасшедшую, словно еще что-то сказать хотел, но передумал, схватил мои руки резко, с силой, сжал, пристально глядя мне в глаза, — и начал целовать мою левую ладошку. Перевернул ладонь внутренней стороной к себе, впился губами, отпускать не хотел. Я покраснела вся: люди вокруг, а Эдуард ведет себя, как на необитаемом острове! Но руки не отняла: мне было так приятно, то в жар, то в холод бросало, в глазах прыгали темные пятна, даже дышать трудно стало, так сердце колотилось. И стало мне всё равно, что на нас смотрят посторонние: пусть их смотрят!