— Зоя, приуныла ты что-то, — заметил Эдуард. — Тебя слова Егоровны расстроили, что земля под гаражом предоставлена владельцам гаража лишь в пользование, и нет никаких оговоренных сроков? Признаться, сам впервые слышу об этом: гараж для меня мать покупала, я же совершенно не вникал ни во что, интересуясь одной лишь учебой да своими мыслями. Интересно, а как с домами частными дело обстоит: и там земельные участки даются лишь в пользование?
— Понятия не имею, — ответила глухо. — У самой мать и бабушка в домах частных живут, однако, и мысли подобной не приходило. Стоит разузнать.
Деньги я отдала Эдуарду еще перед уходом из его квартиры, как только ушел его чудаковатый нахал-отчим, с которым мы готовы были подраться… Эдуард тщательно пересчитал деньги, вызвав этим некоторое мое раздражение: словно мне не доверял, но он объяснил, что ему нужно практически всю эту сумму отдать "наверх", только не объяснил: кому именно. Но и так ясно: все из-за его матери. В тот момент мне казалось: во мне он видит источник денежных поступлений, а не девушку, в которую он влюблён. Как трудно, когда денежные расчеты вмешиваются в отношения любящих людей!
— Зоя! Я же вижу: что-то не так! О чем ты думаешь? Где ты сейчас, Зоя? — Эдуард рывком остановил меня. Мы стояли неподалеку от выхода из кооператива: вокруг никого не было, даже сторож забился в свою сторожку и носа не высовывал на улицу, где дул пронизывающий ветер, а мороз щипал за нос и щеки, словно маленький неугомонный проказник. Я не чувствовала мороза в теплой одежде. — Зоя, посмотри на меня! Что случилось? Я чувствую: что-то не так! Я тебе больше не нравлюсь, да? Неужели Фёдор своим появлением так на тебя воздействовал? Или дело во мне? Зоя, не молчи, пожалуйста, ответь!
— Я…не знаю, что со мной, Эдуард, — еле выговорила. Оказывается, мороз и подбородок морозит, даже челюсть с трудом движется.
— Да ты совсем замерзла, Зоя! — Он прижал меня к себе с силой. — То-то я смотрю: ты идешь, как кукла ватная… Дай согрею… — Его руки с силой потерли мои щеки, он плотнее запахнул шарф на моей шее. — Что ты шею ветру подставила? И так красивая, нечего кожу на мороз выставлять, тоже мне: модница!… пойдем ко мне!
— Нет! Я не хочу! Я поеду в гостиницу, — ответила я, сопротивляясь, силясь оттолкнуть Эдуарда от себя. — Не нужно мне к тебе в дом идти, милый. Мы еще так мало знаем друг друга, не стоит торопить события…
— Зоя! Что ты говоришь? Ведь вы все равно скоро уедете! Ты должна уволиться с работы, если хочешь оставаться жить здесь, а для этого тебе всё равно нужно ехать назад на какое-то время. Я не могу сейчас поехать с тобой: если еще учебу мог бы пропустить на некоторое время, то другие проблемы требуют моего постоянного присутствия в столице. Зоя, у нас катастрофически мало времени! Ты ведь сама этого хочешь, признайся? — И он еще сильнее обнял меня, и начал целовать, как безумный, и при этом еще пытался согреть меня. В какой-то момент мне стало смешно: нос Эдуарда терся об мой нос, и это напомнило слышанную в детстве от одного фронтовика байку, что в Маньчжурии у некоторых народностей влюблённые трутся друг о дружку носами, — вместо страстных поцелуев…
Да, я хотела быть с ним, это была правда, и эта правда делала меня слабой и беззащитной, как никогда. Впервые в жизни я почувствовала свою зависимость от чувств и потребностей другого человека, не родственника, — меня это испугало.