— Я тебя люблю, Зойка, маленькая ведьма… Что же ты мне ничего не сказала? Я был бы осторожнее… — и ласково целует в глаза и щеки.
Я сильнее обнимаю Эдуарда и медленно выбираюсь из-под его сильного прекрасного тела. Он переворачивается на спину и смотрит на меня изучающе. Проказливо улыбаюсь, и пускаюсь в путешествие по потаённым уголкам тела возлюбленного. Очевидно, мои исследовательские действия дают не совсем тот результат, на который я рассчитывала: вскоре его тело изгибается дугой, и я вновь оказываюсь жертвой нежного насилия, и снова чувствую боль и радость.
— Зойка, прекрати, полежи спокойно, не буди во мне неукротимого зверя! — внушает он мне потом, когда все заканчивается. — Я думал, что ты — скромная, стыдливая девушка, но оказалось — маленькая вакханка! Что же это такое?!
И он целует меня вновь: нежно, ласково, дразняще пробегает пальцами по моему лицу, и становится так хорошо и спокойно, будто я нашла свой настоящий единственный причал, где всегда ждали только меня… И неожиданно я засыпаю на несколько минут, словно проваливаюсь в животворный сон.
Когда я очнулась от кратковременного забытья, Эдуард хлопотал вокруг меня с подносом: как только смог встать так неслышно? Заставил меня есть бутерброды с "экспортным" карбонатом, пить горячий кофе с добавлением коньяка и заедать всё изумительными французскими конфетами с ликером. Подкрепившись, мы снова поцеловались, а потом стали беседовать. Оказалось, Эдуард мечтал стать военным, но мать не пустила в военное училище единственное детище. Но теперь он и сам понимает: вряд ли смог бы выдержать армейский распорядок дня… Я поведала ему о своей любви к лошадям, о том, как нравится мне верховая езда; из-за этого своего увлечения мой лоб украшен вертикальным шрамом, который остался со мною с детских лет и навсегда… Эдуард пришел в восторг: оказалось, он мечтает научиться ездить верхом. Пришлось шутливо показать ему элементы конного спорта: запрыгнула на него сверху одеяла и шутливо сжала мышцами его бедра. Он смеялся, как безумный, пытаясь сбросить меня навзничь:
— Зойка! У тебя мышцы совершенно железные! Верю, что ты ездишь на коне, как сам Чингисхан… или хан Батый, по крайней мере…
— Ничего, Эдуард, поедем к нам. — я из тебя Мамая сделаю! — и мы рассмеялись. Нам оказалось так хорошо и радостно вместе, что не хотелось никуда идти, ни с кем общаться, получать новые впечатления. Только он и я, — только вместе мы…
Эдуард налил мне в хрустальный бокал гранатового сока, для восстановления сил. Я начала пить маленькими глоточками, — сок чудился чуть горьким, терпким и восхитительно вкусным. Пила и смотрела Эдуарду в глаза, не отводя взора. Мне хотелось смотреть на него целую вечность, и чтобы он тоже смотрел на меня. Допив сок, я взяла его за руку и замерла: казалось, что нет в целом свете счастья большего, чем просто держать его руку в своей руке, чувствуя биение пульса. В этом ощущении заключалось тогда все богатство мира для меня. Мы словно впали в некую прострацию, словно время замедлилось в разы для нас.
Неожиданно раздался отдаленный звук, мы не придали ему значения: видимо, кто-то из соседей открывал или закрывал с силою дверь. Какое нам дело до всех остальных? Мы счастливы вместе…
— Эдуард, где ты? Ты спишь? Здравствуй, Эдуард, голубчик ты мой! Давно не виделись, несколько дней уже… Вот, забежала к тебе полить цветы: они, бедняжки, верно, совсем пожухли без женской ласки и тепла… А что это за сапожки тут в коридоре стоят, — одна из твоих новых пассий оставила? Да ты, вижу, времени даром не теряешь? — раздался в нескольких метрах от кровати негромкий, весьма приятный и мелодичный девичий голосок. В дверном проеме возникла женская фигура. В полумраке не сразу различила черт лица и подробностей внешности вошедшей: мы с Эдуардом лежали, не включая свет, — нам и без него было светло…
Раз, — и комната засияла ослепительным блеском чешского, — или венецианского? — хрусталя. Я увидела девицу, стоявшую посреди комнаты: среднего роста, сероглазую, с невероятно белыми пергидрольными кудряшками; она показалась бы мне очень мила в другой момент, если бы не пришла в дом к Эдуарду в такой важный для меня день… Сердце моё колотилось в груди. Что могла я сказать или сделать в подобной ситуации? Нечего тут было сказать: я пала жертвой собственного заблуждения, я ошиблась, приписывая Эдуарду те серьёзные чувства, которыми лишь сама была подвержена…