— Какой Вы — умный, Семён Васильевич! — воскликнула Катька вполне искренне, — как лектор настоящий! Вот к нам на работу приходил лектор из общества "Знание", читал лекцию о вреде курения для женщин, — так мы все уснули от его лекции… Вам бы в народ, — образовывать! Вы простите, кем работали до пенсии?
— Так забойщиком, — ответил лукавый отчим. — Но не всегда, конечно. Приходилось по молодости лет и лекции читать, вы угадали, Катюша… Только в шахте платят больше, так и отошел от тех лекций… Я с серьёзной наукой связан не был, а так, — баловство одно… По характеру я — человек простой, мне и под землей легко было…
Уходила Катька от нас неохотно, но благодарила сердечно за подаренные часы семейного уюта. Приглашала нас всех в гости с ответным визитом. Особенно меня просила приходить: оказывается, в ту ночь, когда Катька у нас ночевала, мать зачем-то ей шепнула, — видно, шутя, что я гадать на картах умею, бабушка научила. Только разве же это гадание серьёзное, — карты бросать играючи? Не цыганка я… Но, однако, пообещала я зайти к Катьке на днях и "карты бросить", — уговорила она меня.
Дни потянулись зимние, грустные. Снега немного выпало, но ветры порой дули пронизывающие. Кашель мой то уходил, то возвращался. На работе жизнь текла по-прежнему: рутина она и есть рутина.
Несколько раз сходила к Катьке-соседке, оказалось: с ней очень приятно общаться, и лет ей — всего двадцать четыре. Весело с ней. Упросила-таки она меня погадать: ну, нагадала ей червового короля "на подходе", а только где он, тот прекрасный король? Но карты редко обманывают. Во всяком случае, реже, чем люди, а я Катьку не обманывала, только карты прочла.
Котята подрастали, особенно мой Мотька, — научился кататься на гардинах. Это его умение мы с дядей Семёном старательно скрывали от мамы: строгая она у нас. Несколько раз за пару недель дядя Семён отлучался, но возвращался, как правило, уже к вечеру.
Один раз было маленькое деликатное происшествие: дядя Семён пришел на почту получать почтовый перевод из города Горького, от некоей Катерины Малафеевой. Судя по всему, той самой студенточки, которая ему письмо присылала и живет в его квартире. Несколько растерялся отчим, увидев моё личико в стеклянном окошечке, но я без родственных разговоров перевод выдала, без озвучивания перед всем коллективом нашего с ним родства, даже побурчала Ксантиппою, стреляя глазками: "Что же это Вам, гражданин, такие крупные суммы зараз шлют? А вдруг на почте проблемы с наличкой? Тогда приходится деньги заказывать… Иные товарищи по несколько дней своих денег ждут… Сообщите своим отправителям, пусть дробят на части такие суммы…" Дядя Семён не сразу понял, что я шучу, строю из себя конторщицу-бюрократку. Потом понял, улыбнулся, глазами поблагодарил, — и домой…
Перевод был — на крупную сумму. В графе: "для письменных сообщений" написано: "Это — за шесть месяцев". И все. Сумма — семь тысяч двести. Прилично. У меня даже других вариантов мысли не возникло, и так ясно: девица выслала отчиму его пенсию за полгода. Значит, в квартире его она живёт именно за то, что пенсию исправно получает да пересылает. А иногда, наверное, он сам за деньгами ездит, только не зимой…
И как я раньше могла думать об отлучках дяди Семёна, что он куда-то уезжает к другим женщинам? Интересно, а что достойнее и моральнее: преступления такого не злодейского типа, которые совершает отчим, или измена?
Смотря по каким критериям расценивать… Все плохо по-своему…
Отношения с кавалерами складывались непонятно для меня самой. Так сложилось, что женихи мои несколько сблизились между собой, меня даже начало брать опасение, что за дружбой они про любовь позабудут. Их сближение произошло в день, когда Грант пригласил и Тараса, и меня, как "своих друзей" на седмины в честь памяти его тётки. В Армении не делают "девять дней", как в России, у них по традиции — "семь дней"… Так получилось, что Ара Хачикович и тётя Герейцик не смогли поехать на похороны сестры тёти Герейцик, и все помины делали тут, звали многих её помянуть. Вот Грант и нас позвал. И так на тех "седминах" Грант и Тарас разговорились, что почти я рассердилась. И с тех пор стали они, похоже, и без моего присутствия порой встречаться, а мне в этой дружбе досталась странная роль "среднего звена" — посредника. Но ко мне на почту они продолжали захаживать, стараясь делать это незаметно один от одного. С Грантом отношения так и не перешли порог осмотрительной вежливости, и наше с ним общение сводилось к приятным беседам, смешным анекдотам, за которые "могут три года дать теперь, а при Сталине давали десять", смеялся Грант, и милому времяпрепровождению, заключавшемуся в мотовстве. Денег он не жалел.