А потом… потом это переросло во что-то большее. Значимое…
Позвонить ему? Чтобы просто узнать, как добрался… Но… Оксана никогда ему не звонила первой, опасаясь, что увидит жена и станет задавать вопросы. Но ведь сегодня вроде как форс-мажор. Может себе позволить? Стакан опять опустел, Оксана подлила. Бросила взгляд на часы, мигающие в темноте на духовке. Десятый час — вроде не так уж и поздно. Только она взялась за трубку, как в дверь позвонили. Оксана пошла на звук, выглянула в глазок и с шумом выдохнув, открыла.
Что-то было не так…
— Жор? Жор… тебе нехорошо?
— Мне плохо… Мне очень… очень плохо…
— Я позвоню в скорую, — Оксана дернулась, но Георгий не дал. Схватил за руку и дернул на себя. В нос ударил запах крепкого алкоголя и сигарет.
— Господи, ты что, напился? Жорка…
— У вас рюмочная на углу… — прохрипел тот, цепляясь за нее руками.
Знала она, о каком заведении Бедин говорил. Но как же сложно было его в нём представить!
— Там же такая дыра, Жорка…
— Почему… Скажи, почему? Я… зачем ты была со мной? И почему теперь… Ты… разве не знаешь, что в мы в ответе за тех, кого приручили?
И снова эти больные, растерянные глаза, теперь еще мутные от выпитого алкоголя. Ей не хватало сил, чтобы выдержать этот взгляд. Ей не хватало слов, чтобы все объяснить. И вина бетонной плитой придавливала Оксану к полу.
— Что уж теперь… — только и сказала она.
— Я думал… ты меня любишь. Дурак, да?
— Нет! Не дурак… Может быть, это я дура.
Сдерживаться становилось все трудней. Ей и так не хватало решимости, а тут… И вовсе. Хоть бери и плач.
— Значит, мы оба дураки… Все испортили… Оксан, а он тебя будет любить так, как я? Мне кажется, я никого и никогда так не любил… И ведь не полюблю уже. Сколько тут мне осталось?
Оксана сжала дрожащие губы в тонкую линию. И осторожно, едва касаясь, скользнула руками по крепким плечам, к бритой почти под ноль голове. Он даже подстригся, перед тем как сделать ей предложение. Так… мучительно трогательно, а она…
— Хороший мой, ну… Не надо. Пожалуйста… — голос сорвался.
— Он молодой?
— Да какая разница?
— Нет. Ты мне скажи. Молодой… чем взял-то? Где я не дожал? Что упустил? Ну, ты ж не девка ветреная, Оксана… Так, значит, это я сплоховал?
Оксана уже в голос плакала. Её подрывало все сильней и сильней. И он, кажется, плакал тоже. Это даже не скальпелем по живому, ровненько надрезая. Это с мясом… То, что вросло в тебя.
Господи, зачем она это все затеяла? Зачем?!
— Т-ты никогда не говорил мне, что любишь. В-вот только сейчас. В первы-ы-ый раз. И н-не о-обещал н-ничего. А мне т-тридцать шесть, Жор… Я п-пеленки стирать х-хочу-у.
— Кто ж их стирает? Сейчас памперсы на каждом углу продают…
— З-значит, памперсы. П-памперсы хочу менять. И есть готовить. Каждый д-день кого-то с работы встречать. Носки стирать х-хочу-у. И ч-чтобы я одна у него была. Одна… Я же всю жизнь на вторых ролях, Ж-жора-а. Всю свою жизнь…
Она запиналась, глотала слезы. Растирала их по уже успевшему опухнуть лицу.
— А чего молчала? Про детей и… вообще… — пока они стояли, Жорку окончательно развезло.
— А как бы я тебе сказала, Жора? Я для тебя кем была? Любовницей. Развлечением…
— Ты всем для меня была, — пробормотал Бедин и, пошатываясь, побрел в спальню. Он уснул мгновенно. Едва коснулся подушки. Не раздевшись, не сняв даже носков… А она не спала. Сидела возле него рядом и тихонько плакала. Отключилась уже под утро. И практически тут же проснулась. Пружины прогнулись. Георгий, кряхтя, встал. Выглядел он дерьмово. На все свои шестьдесят. Да и она, наверное, выглядела не лучше. Не было ничего хуже того, что теперь, глядя друг на друга, им приходилось отводить взгляд. Не было ничего хуже…
— Жора…
— Оксана…
— Ты первый. Говори…
— Ты меня хоть когда-то любила? То есть я пытаюсь понять, почему ты была со мной — и ответа не нахожу.
— Ты этого хотел. Нет?
— И что? Ты ведь могла отказаться… — Бедин вскинул настороженный взгляд.
— Правда?
— Постой… — он, кажется, задохнулся. Уставился на Оксану во все глаза, выкинув вперед руку, как будто отгораживаясь от неё. — Пожалуйста… Пожалуйста, Оксана, скажи, что ты понимала, что можешь мне отказать…
Чувство чего-то ужасного надвигалось лавиной. Правда в том, что как раз так она и не думала. И поначалу считала это своей платой за избавление от Букреева. Господи… Какой же идиоткой она была!
— Дура! — подтвердил ее слова Бедин. Пошатнулся как-то устало. Растер заросшую щетиной щеку и медленно, покачиваясь, словно до сих пор не протрезвел, побрел прочь из спальни. А Оксана осела на кровать, не в силах даже его остановить. Или сказать что-то важное напоследок. Как же она не разглядела? И… почему?