— Я хочу попробовать кое-что, — он скользит взглядом по моим голым ногам, забирается под свитер, под кожу, в самую душу.
— Что? — не тороплю его, наслаждаюсь этим странным моментом.
— То, что я придумал в очках делать очень неудобно. Я их сниму. А с линзами у меня тут небольшой напряг сегодня. Поможешь мне?
— Как?
Даже короткие вопросы даются с трудом, после них тяжело отдышаться.
— Будешь моими глазами. Я хочу видеть все твои эмоции. Что-то я, конечно, смогу уловить по твоим движениям, стонам, дыханию, по фразам: О боже Эд! Да, Эдвард. Ты великолепен.
Он беззвучно рассмеялся, а я сглотнула.
— Я хочу, чтобы ты комментировала, что чувствуешь. Приятно, неприятно, стыдно, щекотно, офигенно, больно. Все, что с тобой происходит.
Кивнула, понятия не имея, на что подписываюсь. С Хэндерсоном не бывает просто. С Хэндерсоном не может быть обычно.
— Класс. С чего бы начать?
Он забавно потер руки, а затем снял очки и положил их на столик. На какой-то миг Эд потерял кучу баллов по шкале доминирования, став слабым и уязвимым, а я внезапно заимела превосходство.
— Начни с поцелуя.
Невыносимо медленно, запредельно нежно его губы ласкали мои. Они казались фантастически мягкими, а поцелуи невесомыми и легкими, словно порхания мотылька. Я пыталась навязать ему свою напористость, но быстро сдалась, и позволила Эду вести.
Так же осторожно он положил ладонь мне на бедро, и вел в вверх и вниз, едва касаясь меня кончиками пальцев. Хотелось рычать от досады, когда он остановился перед подолом кофты.
— Что чувствуешь? — он прервал поцелуй.
— Злюсь. Ты дразнишься нарочно. Раздел, а теперь тянешь время. Хан придет, а мы не успеем.
— Что не успеем?
Прикусила губу не в силах побороть собственный стыд и обречь свое желание в слова.
— И вообще, я тебя не раздевал. Ты сама разделась, но я тебе помогу довершить начатое.
Запустил руку под кофту и теперь вырисовывал круги большим пальцем у меня на животе. Выше… Выше! Дернулась, забыв, что связана. Как же сильно хотелось его поторопить. Пряжка ремня звякнула, но не поддалась. Эфемерные поцелуи теперь достались шее.
— Приятно? — щекочущий шепот резонировал на моих пульсирующих венах.
— Да…
Ладонь сместилась на поясницу, погладила взмокшую спину и уперлась в застежку лифчика. Он раз десять осторожно подцеплял ее, но не расстегивал. Уводил ладонь обратно на поясницу, заступал чуть ниже, заходя за границу, и я уже не знала чего хочу больше, чтобы он положил мне руку на ягодицу и сжал ее с чудовищной силой, или чтобы снял с меня чертов лифчик. Как движение маятника вдоль оси игрек туда-сюда, но не пересекаясь с точкой иск. Вверх-вниз. Он чуть увеличил амплитуду, доводя меня до паники, заставляя рвано дышать и сдерживать собственные не то всхлипы, не то стоны.
— Я делаю это не нарочно, Бет. Мне так хочется. Когда никто не торопит, когда никто не смотрит, когда это происходит с любимой девушкой.
Застежка отщелкнулась и я смогла наполнить легкие воздухом. Любимая девушка. Я его любимая девушка!
— Это нечестно, Эд. Ты все еще одет.
— А я и останусь в одежде. И ты тоже, но частично!
Он наклонился к моему животу и принялся рисоваться дорожку из поцелуев вверх, медленно задирая кофту вместе с лифчиком. Холодок коснулся твердых сосков, но теплая ладонь тут же легла на покрытую мурашками кожу. Я грелась и плавилась, как кубик льда. Поцелуи, ласки, застрявшая на мгновение в горловине голове, а потом рассыпавшиеся по плечам и груди волосы.
Эд сдвинул кофту к моим локтям, еще сильнее опутывая руки.
— Тебе не больно? Не устала? Не замерзла?
Отвечала на каждый вопрос, тупо повторяя его фразы: не больно, не устала, не замерзла, подыхаю от желания.
Рубильник он так и не опустил. Держал на нем руку и пропускал через меня крошечные заряды, копившиеся внутри и грозившие прикончить его рикошетном, если я вдруг освобожусь.
Поцелуи. Много поцелуев, на которые я не могу ответить, лишь извиваюсь, дышу со свистом, издаю невнятные стоны и послушно описываю свои эмоции.
— Сейчас ты волосами щекочешь, но мне приятно все равно…
Прокомментировала его ласку вдоль моих ключиц. Горячее дыхание и прохлада языка. Меня бросала из огня в воду и обратно. Когда его губы наконец сомкнулись вокруг соска, я впилась себе ногтями в ладони, продолжая сжимать в них носки, о которых Эд временно забыл. Зачем они ему? Черт!
— Сильнее, — прошептала, борясь с внутренней скромницей. — Пожалуйста, Эд.
Сдавил пальцами второй. Достаточно сильно, чтобы я зашипела, и сладкая боль выдернула меня из обволакивающей нежности и вернула обратно на кровать к Эду.