Телефон жужжит, когда я уже окончательно прихожу в себя.
Смотрю на экран, вздрагиваю.
“Выходи, Кудряшка”
Ох…
“Я просто поцелую”
Ох-ох…
“Обещаю”
Га-а-ад… Почему у меня опять все внутри сжимается?
Мама смотрит вопросительно, и я вздыхаю.
— Знакомый. Мужчина. Приглашает погулять. Но я не пойду.
Мама поднимает брови.
— Маа-а-ам… — тяну я, — ну ты что? После всего, что было сегодня, опять тебя с этой мерзавкой оставить?
— Я не мерзавка! — обижулька наша появляется на пороге, глаза на мокром месте, — я просто… Я виновата, да! Но я не буду больше! Не буду! Мам!
Я ей не верю от слова “абсолютно”.
И потому просто отворачиваюсь, старательно игнорируя смс, все приходящие и приходящие на телефон.
От каждого жужжания, правда, вздрагиваю, как пугливая чихуахуа, но вида не подаю.
— Иди… — спокойно говорит мама, — погу…ляй.
— Нет…
Скашиваю взгляд на экран.
“В губы”
Сволочь.
“И не в губы”
Боже… Развратник!
Или это я не о том думаю?
“Мне награда полагается же? Хоть чуть-чуть…”
Меркантильный развратник.
— Иди, — мама тянется, и я послушно подставляю ей лоб. — Иди.
Целую ее в щеку, выхожу, вся в сомнениях еще.
Меня тянет туда, к нему.
Так тянет, что никакие доводы разума не помогают.
И мамино “иди” — тоже не помогает! Ее благословение — вообще не панацея! Она — слишком легкая всегда была, нежная, лиричная и ранимая. И от того все беды. Я не хочу быть такой, как она: всю жизнь быть манком для мужиков и не уметь толком в них разбираться, бросаться в эмоции, как в омут, сходить с ума, любить, словно в последний раз, глубоко и искренне. И умирать каждый раз, когда обманывали. Предавали. Уходили. Я думаю, что ее болезнь — как раз результат вот этого отношения к жизни. Нельзя быть такой открытой! Надо броней обрастать, себя внутри хранить!
Но сегодня во мне, похоже, ее гены играют так, что невозможно их остановить.
А с другой стороны…
Один раз сойти с ума?
Качественно, с гарантией того, что понравится?
А мне понравится ведь!
Мне уже до ужаса нравится!
А потом…
Потом — все.
Забыть! Закрыть это все!
Почему бы и не… да?
Смотрю в окно, но машины не вижу. Понятное дело, к нам не проехать.
Но, присмотревшись, в пелене начавшегося дождя вижу темную высокую фигуру…
Он меня ждет.
Внизу.
И смотрит в окна, безошибочно определив, где наши.
Сердце заполошно стучит, словно неисправный мотор, с остановками и тарахтеньем, я разворачиваюсь от окна к Динарке, подхожу ближе и цежу злобно:
— Ни шагу. Из дома. Поняла меня?
— Поняла, — шмыгает она носом.
— Я вернусь через час.
— Ага.
— Динара!
— Да поняла я! Я что, по твоему, совсем конченная?
— Хрен тебя поймет!
— Все, иди уже к своему мужику! Развлекись хоть ты!
— Рот с мылом вымою!
— Ой, все!
Иду к двери, обуваюсь стремительно, у порога меня настигает голос Динарки:
— Тами!
— Ну?
— Предохраняйся! — и кидает мне, дрянь такая, серебристую ленту презервативов!
— Убью.
Но подарок забираю.
По лестнице скатываюсь так быстро, что даже удивительно, как не поскальзываюсь на ступеньках! Вот был бы смех! На пути к потере девственности ногу сломать!
На улице дождь, и мне в лицо бросает мокрые капли.
Растерянно моргаю, а в следующее мгновение передо мной появляется Богдан.
И я забываю про Динарку, дождь, моргания и прочий бред.
Про все забываю.
Кроме него.
Глаза его, зеленые-зеленые, сейчас безумно порочны. И улыбка на красивом лице, ленивая и понимающая.
Он поднимает руку и проводит пальцами по моему лицу, ловит за подбородок, запрокидывает его властным уверенным движением.
И я позволяю, обреченно глядя на прибижающиеся распутные огни в его глазах.
Дура я, все же.
И характер в маму.
Не убереглась…