Ноздри чуть дергаются, словно он пытается уловить мой запах. Или сдержать себя, чтоб силой не вернуть уже пойманную добычу в свои лапы.
Но это — настолько мимолетная эмоция, которая через секунду сменяется холодным, вежливым равнодушием, что я даже теряюсь.
Я видела ее, точно?
Или показалось?
Как разобрать?
И стоит ли?
— Не за что, — отвечает он, — просто осторожней в толпе. Вас едва не затоптали.
— Да… — киваю я, — да… Я… Пойду?
Боже… Тамира, официально, ты — идиотка! Разрешения спрашиваешь? Реально?
— Идите, — разрешает он, чуть вздернув бровь. То ли смеется надо мной, то ли удивляется моей глупости.
И то, и другое — провал провалов.
Произвела впечатление, не отнять этого, да…
Но тут уже ничего не поделать, потому я резко разворачиваюсь, не выдерживая этого напряженного обмена взглядами, и чуть ли не бегом несусь на свое новое рабочее место, на кафедру журналистики.
Ничего перед собой не вижу, щеки горят, в глазах — туман и безумие. Сердце стучит дико, воздуха не хватает.
Ничего себе, отходняк.
Или атака паническая? Не страдала никогда, теперь самое время, Тамирка! Молодец!
Непонятно, на каких нервах и силах добираюсь до кафедры, встречаю там Аньку, очень похожую сейчас на меня диким выражением физиономии:
— Тамира, доки на платников! Здесь лежали! — налетает она на меня, стоит переступить порог.
— Не было, — хмурюсь я.
— Были! Я положила! Кроме тебя, тут не было никого! Блин, меня Валентина пришибет! И тебя!
Я, почуяв опасность получения втыка ни за что, тут же группируюсь, мгновенно выпроваживая из головы невероятно красивого мужчину с потрясающими зелеными глазами.
Эти глаза мне сейчас не помогут выбраться из вероятной ловушки.
Значит, побоку их!
— Слушай, — торможу я набирающую истерического визга отповедь Аньки, — здесь было пусто, когда я зашла. Я только сумку положила, видишь? — показываю на стул, где сиротливо пристроилась моя сумка, паленый прада. Но очень качественно паленый, так сразу и не скажешь.
— Тогда куда делись списки? Тамира, ты тут первый день, а уже…
— Так, давай сейчас тормознем, — резко прерываю я Аньку, — кто здесь какой день и кто чего сделал хорошего. А то я вспомню, как ты весь август только отмечаться приходила.
— Чего? — щурится злобно Анька, — чего несешь?
— Я? Я не несу, — холодно отвечаю я, проходя мимо истерички и осматривая другие столы, пока еще пустующие, — а вот тебя несет.
— Да ты что о себе?..
— Рот закрой, — командую я, — вот твои списки, — беру бумаги, спокойно лежащие на широком подоконнике, — сама их сунула сюда и забыла.
Анька выхватывает у меня списки, пробегается взглядом по строчкам, выдыхает. А затем подозрительно смотрит:
— Ты их сюда положила? Специально?
— А ты, я смотрю, с приветом, — говорю я ей, — мне заняться нечем больше, только списки твои прятать. Туда, где их сразу найдут.
— Да кто тебя знает…
— Вот именно, — я делаю к ней шаг, заставляя отступить назад, — ты меня не знаешь. А если бы знала, то поняла бы, что я такой херней не страдаю. — В глазах у Аньки — непонимание и испуг. Не ожидала такого от студенточки, да? Сюрприз тебе. — И еще, — добавляю я после паузы, сделанной специально для того, чтоб эта курица все хорошо прочувствовала и осознала, — если бы я хотела что-то спрятать, я бы это сделала так, что хрен бы ты потом нашла. И если бы я хотела тебя подставить, то сделала бы это по-другому.
После этих слов я разворачиваюсь к окну и смотрю на двор универа, где как раз какая-то праздничная программа начинается, которую подготовили старшие курсы для первокурсников.
Прямо, как в школе, надо же.
Забавно.
За спиной слышится недовольное ворчание Аньки.
Похоже, нажила я себе врага в первый же рабочий день.
Впрочем, мне пофиг.
Не привыкать.
Отбиваться и давать сдачи я умею. Научили школьные годы чудесные, где на меня, непохожую на других, мулаточку с волосами-пружинками, периодически пытались налетать всякие дегенераты.
И дегенератки, которым казалось, что я их парней отбиваю.
А уж сколько шепотков, интриг и прочего дерьма пережила… Не передать. Так что, я — дама, в боях закаленная.
И ядовитые плевки Аньки не беспокоят, наоборот, в тонус приводят.
Среди толпы мелькает приметная синяя рубашка нестрогого, чуть распиздяйского покроя.
Зеленоглазый красавчик идет к стоянке, и я залипаю на его немного расхлябанные движения, свободные, ленивые, как у хищника после охоты.
Он никуда не торопится, идет себе, одна рука — в кармане брюк, плечи чуть вперед, словно мужчина сутулится немного.