— Свет всегда побеждает тьму, а надежда берет верх над отчаяньем. Прикажи ему, маг, возвести вместо этого дворца Замок. В нем ты заточишь тварей и саму смерть сделаешь тюремщиком им.
Она говорила, а он повторял, и я исполнял желания — так возник Черный Замок, так создались пятнадцать Стражей, так возник магический знак и колокол над ним, как символы тела и духа, так зашли за ворота первые жители замка. И женщина, ликом прекрасным, как луна, глазами глубокими, как море, а голосом нежным, как шелест ветра, тихонько пропела:
И совсем шепотом, дабы не услышал никто, — ни черный маг рядом, ни новые жители Замка, ни даже дрогнувший живой магией ветерок, залетевший в этот миг в залу:
— Я не хозяйка тебе и не в моих силах снять проклятье, но прежде, чем путь Судьбы уведет тебя к той, что сделает это, твое золотое сердце должно исцелиться. Мои дети помогут тебе, Дух.
И бросила меня в огонь очага в Палатах Странника.
Смерть
К заходу солнца усилился ветер. У Тактио не было переломов, только страшные синяки да треснувшие ребра. Она с болью дышала, едва двигалась, но все же невероятным движением воли, подняла себя с кровати, как только время приблизилось к полуночи. Колдунья направилась к другу, который ждал ее в темницах.
Она решила, что как только он заберет из Замка то, что хочет, они оба покинут его. Тактио уйдет вместе с ним, ибо теперь ей все равно здесь не жить. Друг укроет ее от поисков, как она укрывала его, позаботится о ней, как она заботилась о нем, и не оставит ее, как она сейчас не оставила его.
Ноги не слушались, все тело ломило, но она выбралась и к дереву, и за пределы стены, не испугавшись того, что может в любое мгновение упасть и скатиться в пропасть.
Едва увидев девушку, он вскинулся с тревогой на лице.
— Пойдем, я покажу тебе ход наверх, и проведу к Башне. Эта ночь будет последней, что я проведу здесь. Бери свои вещи, мы покинем его вместе, как только ты добудешь свои звездные карты.
Первое, за что он схватился при этих словах — за оружие. У него не было скарба, кроме обычной котомки и меча на широком поясе. С плохой историей был этот меч, много крови видел, и попал к своему теперешнему владельцу путем обманным, как и вся его жизнь.
— Проведи меня, милая Тактио, и я защищу тебя от всякого зла.
Она поверила его словам, она оперлась на его руку.
Ветер крепчал. Он стал приносить с собой влажные и холодные струи, которыми хлестал по щекам бесчувственных Стражей. Он залеплял ими окошки Палат и Башен, и окутал всего меня, потому что я стоял на окне, не укрываясь.
Если бы эта прохлада могла отсудить мою пылающую душу! Увы. Я горел изнутри, словно факел, предчувствуя приход Смерти. Ни луны надо мною не было, чтобы крикнуть ей о своем страдании, и ветер был неласков, не слушая меня. Она подступала особая, с тяжелой поступью, готовая забрать в этом Замке жизнь человеческую. Я чувствовал, как пришла она за моей Колдуньей.
Тактио поверила ее словам… Тактио оперлась на ее руку…
А на посланника Ордена снизошло озарение:
— Кукла! — Воскликнул Аурум. — Мысль его кинулась к тому мигу, когда он видел отчаянье юной Колдуньи, решившей, что игрушка ее умерла. — Конечно! О, я слепец! Живое в неживом! И длань касания! О, я слепец!
И тут сквозь шум ветра, кружащего за окном, он расслышал глухой звон колокола. Аурум кинулся из Башни, и едва он вышел на площадь, как перед ним замелькал огонь.
Челядь выбежала на площадь с факелами и фонарями, встревоженная шумом вечно молчащего колокола. Какой-то безумец, которого никто и не признал, бил по нему мечом, качая из стороны в сторону. Никто не останавливал его, кроме девушки, пытавшейся повиснуть у него на руках.
— Я знаю! Знаю!
Предатель держал себя, сколько мог, пока не вышел из-за стыка стен на площадь. Дальше не было ему смысла таиться. Он откинул Тактио от себя и бросился к колоколу. Безумец был убежден, что догадался о секрете пробуждения Духа, что секрет этот до сих пор не разгадан только потому, что прочие люди глупцы, — колокол должен был пасть. Безъязычный, безгласный, он создаст звук при падении, замкнет его в себе, когда прикоснется краем до плит, и окажется в центре рисунка.